Командир полка, не дослушав рапорта, перескочил через перила террасы:
— Я в этом не сомневался, я вас ждал… А где же третий — наш сибиряк? — Зорин всмотрелся в их худые, бледные лица. — Входите скорее в комнату, а вы, Колосков, закажите им баньку и хороший ужин.
После ухода Якова и Репина Кочубей присел у печи и рассказал командиру, как их сбили, как они вернулись в село, где был оставлен Дружинин, и попрощались с ним. В Станиславе они узнали о местонахождении полка, ехали на попутных машинах, потом на товарном поезде и догнали свою часть. Штурман говорил медленно, борясь с приятной дремотой. Ему было хорошо. Он опять в своем полку — в своей семье…
В морозный вечер Зорин вместе с сыном пришел в общежитие летчиков. Зорин молча присел у печурки и стал слушать мелодии русских песен, которые наигрывал баянист. Витя Зорин подошел к Репину и, заглядывая ему в лицо, спросил:
— Петя, завтра ты идешь на задание?
— Да.
— Над Германией пролетать будешь?
— А как же. Скоро все там будем, — подмигнул Петро.
— Вот здорово! — радостно воскликнул Витя. — Понимаешь, мне до зарезу надо побывать в Германии… А кончится война, в суворовское училище подамся.
Полковник, услышав последние слова сына, подтвердил:
— В Саратов поедет. Вырастет, — настоящим офицером будет.
Лицо Вити вспыхнуло румянцем. Приятно, когда с тобой разговаривают, как со взрослым.
— В суворовское? — переспросил Шеганцуков и удивленно поднял густые брови. — Зачем? После войны мир будет. Я демобилизуюсь, к себе в Нальчик поеду, строить буду… — Он замолчал и, посматривая на командира, нетвердо добавил: — Зачем после войны армия нужна?
— Загнул, — засмеялся Репин. — А враги куда денутся?..
— Эй, Петро, не смотришь в глубину, — добродушно ответил Шеганцуков. — Друзей будет больше, а когда друзей много, и враги не страшны.
— После войны и я думаю поехать учиться, — после паузы проговорил Колосков.
— Мне бы домик купить где-нибудь у речки, поблизости к авиационным мастерским, — вставил Исаев.
Пылаев в разговоре участия не принимал. Поглядывая на Зорина, он думал о том, сколько хорошего сделал для него этот человек. Ведь все основания были не допустить к полетам. А Зорин поверил ему. Великое это дело, когда тебе доверяют. Сил прибавляется, и только самый распоследний человек не делает всего, чтобы это доверие оправдать. И еще Пылаев думал о том, что жизнь Зорина — это армия. Он останется в полку и после войны. И он, Пылаев, с ним вместе. Тем более, что ехать ему по существу не к кому. Ему хотелось высказать все это командиру, но что-то удерживало его. После тяжелого ожога и гибели Назарова Василий вообще стал молчалив. Мало бывал среди людей, часами просиживал в кабине самолета… Отпустил бороду, которая скрывала шрамы на лице.
— Ну, а вы о чем думаете? — мягко спросил Зорин.
— О чем? Вот хорошо бы было после войны воздвигнуть в Москве памятник погибшим. Воздвигнуть на видном месте и такой высоты, чтобы, откуда бы ни подъезжали к нашей столице люди, видели его за сто верст и обнажали голову.
— Верно, — подтвердил командир, — и у меня такие мысли. Нельзя забывать мертвых, они делят славу с живыми.
Командир полка встал. Поднялись и летчики.
— Спокойной ночи, товарищи. Отдыхайте. Завтра летим на юг. В районе Будапешта враг упорствует, а если враг не сдается, его надо уничтожать.
Вот уже два месяца, как Дружинина привезли в этот госпиталь. Здесь он узнал, что у него ампутирована нога. Отлетался, значит, да и вообще отвоевался… Нет, он не может примириться с этой мыслью. Он будет летать!
Вот и сегодня, после обхода врача, вновь и вновь обдумывая свое будущее, Дружинин пришел к выводу: он сможет управлять самолетом. И сам не заметил, как проговорил вслух:
— Ну нет, товарищи, летать я еще смогу.
— С кем это вы беседуете? — донесся негромкий голос с соседней кровати.
Говорил контуженный в голову майор-танкист. Дружинин поднял повыше подушку и, облокотившись на нее спиной, взволнованно ответил:
— Вот собираюсь с одной ногой врага в воздухе бить.
— Летать с одной ногой? Да что вы, шутите? Вас даже в писаря не возьмут. Нам с вами одна дорога — в тыл.
— Это вы зря, товарищ майор. Руки у меня целы, глаза в порядке. Силу еще чувствую. Стрелять или, скажем бомбить смогу?
— Факт. Только пропишут вам по всем статьям покой. Ей богу, поверьте моему слову. Я в госпитале за три месяца все премудрости познал, — хитровато и вместе с тем невесело усмехнулся он: — Таков закон, армии нужны только здоровые люди.
— А мне без армии нельзя, — решительно заявил Дружинин. — У меня вся семья боевая — жена и дочурка в партизанах, мне отставать негоже. Вот выпишут из госпиталя, поеду к маршалу авиации, буду проситься в свой полк. Он знает меня, до войны в составе отличников-курсантов был у него на приеме. Вместе фотографировались.
— Не примет, ей-богу, не примет. А если и примет, то откажет, — вздохнул майор.
