— За нами следил, гадина. Вот, Александр Николаевич, полюбуйся. — Чугунов поставил на стол небольшой раскрытый чемодан. Там лежали несколько банок тушонки, кусок сала, копченая колбаса, две ракетницы, несколько десятков ракет, зеленая гимнастерка с тремя кубиками на петлицах.
— А вот карта, описание наших самолетов, — комиссар передал все это командиру.
Да, разведка у них неплохо поставлена. Даже мы не знали своих самолетов, для нас секретом было, а врагу все известно. И он, вспомнив рассказ генерала, помрачнел. На карте большими кружками были отмечены наши постоянно действующие аэродромы и маленькими точками — посадочные площадки. «Не густо. Все же не все известно», — подумал Зорин.
— Фамилия? — неожиданно резко спросил он.
— Стукач, — гортанным голосом ответил сигнальщик.
Командир полка в упор разглядывал Стукача. Одет в зеленый комбинезон, на ногах высокие резиновые сапоги. Лицо круглое, жирное.
— Документы?
— Здесь. Ваш уже смотрел, — и покосился на комиссара.
— Паспорт фальшивый, по морде вижу, не белорус вы, а немец.
— Так точно, угадали, — холодные глаза, не мигая, смотрели на Зорина.
— Война вами проиграна, — нагло бросил шпион. — Наши войска прошли Гродно, Лиду, днями будут в Минске, а там Смоленск, Москва. Европа будет единой германской империей — от океана до Урала.
— А дальше?
— Сибирь нас не интересует.
— Как попали к нам?
— Ночью под 21 июня нас, целую группу, сбросили в Августовскую рощу. Каждый получил задание следить за движением русской летной части и подавать сигналы. Я должен был сопровождать вас до Смоленска, а там встретиться с другим…
— Когда думали быть в Смоленске?
— В первых числах июля. Как видите, напрасно сопротивляетесь. Давайте договоримся. Вы освобождаете меня, я вам и вашим подчиненным гарантирую жизнь.
Зорин подался вперед, сжал кулаки, Но сдержался.
Моторист, стоящий поближе к немцу, вдруг приподнял винтовку и размахнулся.
— Ах ты, подлюка… — солдат задыхался от возмущения.
— Репин! — строго прикрикнул Чугунов.
— Да, как же, товарищ комиссар.
— Успокойся. Он не свое говорит.
На столе громко зазвонил телефон. Чугунов взял трубку.
— Слушаю. Да, машину и одного техника. Сейчас отправляем. — Комиссар положил трубку. — Начальник штаба звонил.
— Куда отправлять, зачем? — спросил Зорин.
— В штаб фронта. Там есть специальные люди, они допросят.
Немец, настороженно вытянув шею, прислушивался. Александр Николаевич встал. Он хорошо знал, что в штабе после допроса сигнальщика отправят в тыл, в лагерь военнопленных. В живых останется.
— Мое мнение — расстрелять! — и вопросительно взглянул на Дмитрия Васильевича.
— Расстрелять! — подтвердил комиссар.
Колосков проснулся на рассвете, вышел из сарая. Светлый диск луны висел над лесом. Яков направился к своей машине. В высоте заурчали немецкие самолеты. Яков ускорил шаги. «Если начнется бомбежка, не взлетишь».
С командного пункта к нему бежал помощник начальника штаба по разведке.
— Четыре немецких бомбардировщика уже близко! — взволнованно сообщил он. — Командир приказал немедленно лететь на разведку.
— Не волнуйтесь. Данные разведки доставим вовремя, — спокойно ответил летчик.
У самолета ждали техник Исаев и старший лейтенант Пряхин. Он сегодня летел с Колосковым за штурмана.
— Запускай мотор, полетим, — распорядился Колосков.
Из-за леса, на высоте шестисот метров, выскочили четыре немецких бомбардировщика.
— Поздно, не взлетите, расстреляют, — сказал Исаев. Колосков из кабины махнул технику, чтобы отошел от самолета, и быстро нажал на стартер. Пряхин закрыл кабину, приготовил пулеметы. Самолет пошел на взлет. Летчик дал полный газ мотору, быстро оторвал машину от земли…
Вот он, враг, — рядом. Штурман открыл огонь. Фашистские летчики растерялись. По-воровски налететь, отбомбиться и удрать было их излюбленной тактикой. Но сейчас удирать было поздно. Колосков, открыв огонь из крыльевых пулеметов, врезался в строй неприятеля. Завязался неравный бой. Яков не отрывал глаз от прицела. Поймал двухкилевой хвост со свастикой, плеснул огнем. Ведущий немецкий самолет загорелся, накренился на правое крыло. Фашистский летчик пытался вывести машину в горизонтальный полет, однако самолет вошел в штопор и мертвым грузом полетел вниз. Лишь длинная огневая черта отметила путь его падения. А Колосков уже повернул нос своей машины на следующий вражеский самолет.
В беспорядке сбросив бомбы на лес, немецкие самолеты уходили в высоту.
— Удирают, сволочи! — торжествующе крикнул Пряхин.
— Был бы крупнокалиберный пулемет, не удрали бы, а что этот «шкас», — словно муха кусает, — заметил летчик.
А на земле торжествовали те, кто наблюдал за воздушным боем.
«Вот и первая победа, — думал Зорин, отходя от радиостанции. — Первая! И какая — один против четверых. Хорошо, что воздушный бой над аэродромом проходил. Люди воочию убедились, чего стоят хваленые непобедимые немецкие асы. Нет, это не смелость, это — нахальство. Смел, когда уверен в беззащитности противника. В открытом бою, против мужества, где им устоять…»
Возле посадочного знака к Зорину подошел комиссар.
