Ах, Зельда, Зельда, говорил Фолькер, когда они уходили далеко от дома и вокруг высились лишь равнодушные елки, пели птицы да лисы провожали глазами опасную охотничью собаку, как был прав бесстрашный, опрометчивый эрцгерцог Фердинанд, мечтавший создать Соединенные Штаты Великой Австрии, которые впоследствии могли стать единым государством всей Европы. За эту мечту его и убили в Сараеве. Ради этого начали одну безумную войну, а затем вторую. Но зачем с Польшей, псина? Зачем с Францией? Зачем с Россией? У Германии, как и у всей Европы, объяснял Фолькер маленькой таксе, у нашей с тобой несчастной, заблудившейся Родины всегда был, есть и будет один исторический враг – Англия. Потом к ней прибавилась Америка, и если уж и воевать, то с ними, с англосаксами, с экономистами и работорговцами, коммерсантами и финансистами, никогда не знавшими ни идеализма, ни серьезной философии, ни прекрасных и страшных сказок и не сочинявшими великой музыки. А континентальная Европа должна быть единой, ни в коем случае не воюющей внутри себя, ибо все знают, что происходит с разделенным царством. И Англия делает и делала на протяжении веков всё именно с этой целью: ослабить, разделить Европу, к которой никогда не принадлежала и принадлежать не будет, навязать ей свою волю и свой язык вместо эсперанто – как все-таки жаль, что из той прекрасной затеи ничего не вышло. Но, может быть, человечество еще к ней вернется, а, псина? Не сейчас, так после этой войны, чтобы она стала последней в истории двуногих существ?
Зельда смотрела на него очень серьезно, вертела хвостом и все понимала, ведь у собак давно уже был общий язык, и пользовались они им независимо от породы и места проживания и оттого никогда друг с другом коллективно не воевали.
Несколько месяцев перед Катиным отъездом были самыми ровными и покойными в нашей жизни. Наверное, интуитивно мы понимали, что навсегда расстаемся, и оба старались сделать это так, чтобы не причинить друг другу боли. Мы никогда не проводили столько времени вместе и днем, и ночью, и никогда Катя не была такой откровенной в своей любви. Мы уже хорошо изучили друг друга, и покуда наши души еще не были готовы смириться с тем, что разлучаются, тела всё знали и прощались.
Лето пришло хорошее, доброе, я считал оставшиеся недели, дни, и почему-то думал, что в последний момент все сорвется, Катю вычеркнут, не дадут по какой-то причине визу, она заболеет и попадет в больницу. Боялся я, что так случится, или подсознательно этого желал? Не знаю, я не понимал себя и жил как в бреду.
А Катя вдруг тоже затосковала и стала говорить, что никуда не хочет ехать, страшно ей, бедняжке, отправляться одной в чужую страну. И самолета она боится. Первый раз в жизни на самолете, первый раз за границу – и сразу в Америку. Лететь целых девять часов над океаном, где, случись что, самолет даже не сможет приземлиться. А потом еще три внутренних рейса, и как там не заблудиться, как не пропасть в американских аэропортах, не зная языка… А если все-таки она долетит, как станет в Америке жить, что будет там делать? Не обидят ли ее? Не нападут ли? Там же везде преступность, наркотики, негры, индейцы, мексиканцы. И наконец, как я тут буду один, без нее? Кто меня утешит и поцелует? А вдруг я ее не дождусь? Вдруг встречу более красивую девушку и влюблюсь? Нет, лучше уж отказаться, пусть едет кто-нибудь другой, кто больше этого хочет и заслуживает. И вообще ей по-прежнему не верится и кажется странным, почему ее взяли, ведь она хуже всех говорила по-английски и никаких личных достижений у нее нет. И почему так сочувственно смотрела на нее маленькая кареглазая женщина, что задавала вопросы на собеседовании в посольстве? Откуда узнала она про Чернобыль?
Но именно эта странная Катина неуверенность придавала, матушка Анна, уверенности мне.
– Кто тебя там обидит, малыш? – говорил я, впервые в жизни втайне невероятно гордясь собой. – Не смеши… Это ведь только на четыре месяца. Они пройдут очень быстро, а я обещаю, что буду тебя здесь ждать, смотреть на огоньки за Москвой-рекой и сторожить нашу квартирку. Про Чернобыль не знаю, возможно, у посольства есть свои источники, ведь в конце концов они здесь для того и находятся, чтобы собирать информацию. Но никакой ошибки в твоем случае точно нет. Это ты всех превзошла, всех победила, потому что самая лучшая, самая талантливая и достойная. Поэтому тебя и взяли, поэтому так на тебя смотрели. Американцы ведь очень проницательны. А с самолетом ничего не случится. Каждую минуту в воздухе находятся тысячи самолетов над всеми океанами и континентами, и разве часто мы слышим об авиакатастрофах? Их процент ничтожен, любовь моя, и на земле гораздо опаснее, чем в небе, ты же знаешь.
