Старшей было двадцать два года, у нее был жених, который пропал на Восточном фронте, и судья не знал, чем ее утешить. Ее сестры были моложе, но и они уже заневестились – красивые, здоровые, крепкие, созданные для того, чтобы творить новую жизнь. Бог не дал ему сына, может и к лучшему, потому что сын ушел бы на войну и погиб. Но что будут делать наши дочери в мире, где мужчин поубивало, спрашивала жена.
А судья все сильнее чувствовал холод. Он сжимал его руки и ноги, он пробирался внутрь, заполняя легкие и сковывая сердце, как если бы шарлатан Присниц засунул непослушного пациента в ледяную ванну и никуда из нее не выпускал. Фолькер постоянно топил камин, гладил таксу и, уставившись на пламя, гнал от себя мысли о других мужчинах, которые рано или поздно с оружием в руках ворвутся в дом, где живут четыре беззащитные женщины и ни на что не годный старик, и не решался признаться Зельде, какую страшную, какую непоправимую совершил ошибку, когда не уехал десять лет назад в Патагонию и не увез туда жену и дочерей.
«Надо спрятать хотя бы игрушки, – бормотал судья, – надо спрятать их, Зельда, так, чтобы не нашли, ни в коем случае не нашли».
До поздней ночи он ходил по комнате, поднимался на чердак, что-то бурчал себе под нос, не ложился спать, и жена боялась, как бы выживший из ума старик не закрыл раньше времени печную трубу.
– Что? Трубу? Какую трубу?
– Задвижку, – раздраженно показывала жена на камин. – Или ты хочешь, чтобы мы все тут угорели?
Первое время Катя писала довольно часто. Письма шли дней десять, и я хорошо помню ее адрес.
Она описывала подробно свою жизнь, университет, лекции, которые им читали, общежитие, где у нее была отдельная просторная комната и кухня с ванной; магазин Eagles, куда ее и других молодых переводчиков из тридцати разных стран возили раз в неделю на маленьком автобусе закупать продукты, и мне было легко представить тихий городок среди кукурузных, подсолнечных и соевых полей с аккуратными белыми домиками, садами и лужайками и быстрой мутной рекой. Он был когда-то столицей этого ничем не примечательного штата в срединных землях Америки, и от того времени в центре осталось здание с куполом и звездно-полосатым флагом – его приспускали, если в городе умирал важный человек. Но такое случалось редко, потому что в основном здесь жили студенты; они работали в магазинах, барах и забегаловках, снимали дома и комнаты, образуя таинственные братства, которые назывались греческими буквами – альфа, эпсилон, омега. На этих улицах никто никуда не спешил, никому не угрожал, туда забредали олени, бегали зайцы, а еще там были загадочные животные, которые не встречались в Старом Свете – опоссумы и скунсы. Расстояния там измерялись в милях, вес в фунтах, а температура в фаренгейтах, и Америка казалась мне по Катиным письмам даже не обетованной землей, но обратной стороной Луны.
Я читал, матушка Анна, эти аккуратные, спокойные, ровные строчки и утешал себя тем, что Катина жизнь вне опасности, никто не нападет на нее и не причинит зла. Конечно, и в Америке случается стрельба в школах, колледжах и университетах, там бывают расовые волнения, а в больших городах встречаются кварталы, куда лучше не заходить, но к тихой, мирной Ойохе все это не имело никакого отношения.
Катя писала, что ей в первый же день выдали брошюру с картинками, как надо и не надо себя вести: обязательно со всеми здороваться, мыть руки перед едой, пользоваться дезодорантом, не справлять на улицах и в парках большую и малую нужду, ничего не красть в больших магазинах, которые только кажутся пустынными, а на самом деле зорко контролируются. А еще нельзя приставать к девушкам без их согласия, так что я могу быть совершенно за нее спокоен; и вообще, надо уважительно относиться к обычаям и законам другой страны. Но все это написано так, прибавляла она, что выглядит не оскорбительно, не унизительно, а очень трогательно, как если бы все, кто добрался до здешних берегов, считались не то детьми, не то симпатичными дикарями, попавшими в надежные взрослые руки. А американские студенты с их библиотеками, лабораториями, спортивными площадками, залами, равными отношениями с профессорами – самые счастливые люди на свете, но у них есть одно ограничение: до двадцати одного года им нельзя употреблять алкоголь, и каждый понедельник в местной газете печатают имена тех, кто это правило нарушил и попался.
