И вот в третью субботу сентября я проводил Катю в Шереметьево и, покуда она стояла в очереди на таможню, чувствовал себя как доктор Живаго, отдавший непутевую Лару негодяю Комаровскому, не знаю, читали ли вы, отец Иржи, этот роман или, может быть, смотрели фильм с Омаром Шарифом? Я думал, зачем это сделал, зачем своими руками, сам… Да что там говорить!
Мы как-то нелепо, нескладно обнялись, поцеловались, и она пошла с потертой сумочкой через плечо, в которой лежал филёвский «Любитель», навстречу своей судьбе – простите, я опять говорю напыщенно и очень волнуюсь, будто это случилось вчера. Но сколько было можно, я искал аккуратную девичью головку в пестрой толпе, и Катя тоже оборачивалась и искала меня, но была близорука, очков не носила, и не могла ничего увидеть, и махала рукой наугад. А у меня слезы текли, и я тоже ничего не видел. Но с тех пор семнадцатое сентября стало самым горьким днем в моей жизни…
А потом была авиакомпания «Дельта» с ее отдельной службой безопасности, роскошный американский «Боинг» с особенным заграничным запахом, вежливые иностранные стюардессы; Катя сидела у окошка в самом хвосте самолета и смотрела, как внизу, точно на географической карте, осталась позади Россия, Прибалтика, а затем Скандинавия, Гренландия, Исландия, и поскольку плохо учила географию, то, конечно, не узнавала эти земли – их узнавал за нее я и вспоминал, как учительница в школе диктовала нам:
– …когда одинокая ромашка на краю дороги… дороги к отчему дому покажется нам милее звездного неба над Великим океаном – записали? – океаном, и крик соседского петуха… петуха… прозвучит, как голос родины, зовущей нас обратно в свои поля и леса…
Да, это было то, чему меня учили все мое детство, но черт возьми! – они хотели, чтобы я полюбил этот зовущий нас домой издалека милый голос родины заранее, прежде, не увидав Великого океана, а так нельзя. Но хотя бы Катя увидит.
Рядом с ней сидел иудейский мальчик в кипе; он долго очень прилежно читал книгу на иврите, ему принесли особую еду, он помолился, поел, а потом поглядел по сторонам и украдкой достал «Московский комсомолец». Все это было Кате ново, смешно, интересно, и навсегда в прошлом остался лифт в ведомственном доме Западного порта и ничем не примечательный, нелепый парень, в которого она зачем-то влюбилась и подарила ему четыре года своей юности.
А я летел вместе с нею на высоте 10 600 метров, подглядывал в окошко снаружи, придерживал самолет, чтобы его не очень трясло над океаном, и прятался за крылом, чтобы случайно не напугать Катю. Но когда почти в тот же час, таким же ясным, но еще более жарким сентябрьским днем она прилетела вместе с солнцем в Новый Йорк, а потом с помощью агента из USIA («Куда вы летите? – спрашивал он ее. – Оставайтесь здесь. Ойоха – это как у вас Сибирь») в обход длинной очереди прошла паспортный контроль и пересела на местный самолет, где чернокожие стюардессы были уже не такими вежливыми, и полетела сначала в Детройт, а потом в Сент-Луис и оттуда еще одним совсем крохотным бортом в неведомый мне Сидар-Рэпидс, когда попала в грозу и самолетик озаряло фиолетовыми вспышками и кидало из стороны в сторону, но они благополучно приземлись почти сутки спустя после вылета из Москвы, и ее встретили в аэропорту и повезли мимо степных озер в эту самую Ойоху, меня уже рядом не было – я сидел в темной филёвской квартире, смотрел на огни Москвы-реки, на нашу разоренную спальню, открытые дверки шкафа, на пустые вешалки, брал в руки ее чашку, наливал азербайджанский коньяк, и мне было так хреново, отец Иржи, так хреново, и так манило распахнуть окно…
Зимой сорок пятого года в Судеты хлынули немецкие беженцы из польской Силезии. Спасаясь от Красной армии, они пробивались сквозь февральские метели по равнинам, а потом по горным дорогам, через занесенные снегом перевалы, тащили на себе домашний скарб, гнали впереди скотину, теряли людей, лошадей, коров и коз, искали у соплеменников приюта и говорили о страшной, разъяренной, горящей отмщением азиатской орде, которая движется на рыцарскую Европу, убивает, грабит и насилует. Их рассказы вызывали ужас, сочувствие и дрожь, однако по-прежнему мало кто из жителей Судет спешил покидать свои крепкие хозяйства, поля, скотные дворы и шахты, оставлять магазины, бюро, ювелирные мастерские, гостиницы, трактиры, мельницы, лесопильни, адвокатские конторы и клиники. У немцев не было такого приказа, а кроме того, они слишком много отдали этой земле и представить свою жизнь вдали от нее не могли. Да и бежать им было некуда. Все обойдется, надеялись они, ведь в конце концов они ни в чем не были лично виноваты, и чехи их защитят. Ничего плохого немцы своим давним соседям не сделали, ни за что не мстили и никого особо не преследовали.
