«Ну прям как наш оперотряд. Хотя у нас бы этим, наоборот, гордились, прочитай о себе в газете», – думал я и читал дальше. «Правда, мне очень странно, что здесь много инвалидов, гораздо больше, чем у нас. Они передвигаются по городу на колясках, заезжают в магазины и кафе, и во всех автобусах для них есть специальные подъемники. Эти автобусы желтого цвета, они бесплатные, а водителями работают студенты университета, которые смотрят за тем, чтобы пассажиры входили через переднюю дверь, а выходили через среднюю или заднюю. Однажды я вошла через среднюю дверь в почти пустой автобус, и негритянка за рулем потребовала, чтобы я немедленно вышла и вошла снова правильно. Я сначала не поняла, чего она от меня хочет и почему так нервничает, а пассажиры смотрели кто с сочувствием, кто с осуждением. Негритянка думала, что я делаю это специально, потому что белая, и злилась».
«Самое главное в Америке – это писи и неписи», – сообщала мне Катя в другом письме. И ставила в этих словах ударение на последний слог, чтобы я ничего такого не подумал. Писи – это значит политически корректно, а неписи – некорректно. Например, почтальона надо называть не поустмен, как нас в школе учили, а поустофисер. Я читал и размышлял о том, что бы я сделал, если бы какая-то черная женщина стала требовать от меня правильно войти в автобус? Вероятно, наорал бы на нее и поехал на следующем. И не потому, что она черная, а потому, что какая, хрен, разница, через какую дверь входить, если автобус полупустой? Нет, я точно был неписи́.
Еще Катя рассказывала, как однажды они ездили на родео в соседний городок, и это было так таинственно, так необычно: ночь, звезды, девицы в ковбойских шляпах и длинных платьях с обнаженными спинами и глухонемые сектанты-меннониты, живущие, как в XVI веке, без электричества, без газет, без машин, не признающие ничего, кроме лошадей.
«Почему ты так коротко пишешь?» – заканчивала она всякий раз свое письмо, а я не знал, что ответить. Что я схожу с ума, ищу ее на улицах города, каждый вечер пью и, если бы не Альберт Петрович, меня давно погнали бы из редакции. Я ждал, когда ей надоест мне писать. Знал, что это случится. Ну, если не через месяц, то через два. Но она все равно не оставляла меня. А иногда, представьте себе, даже звонила. Не в очень удобное время, у нее был поздний вечер, а у меня утро. Я не ложился спать, ждал этих пронзительных звонков, но после них горевал еще сильнее – как в пионерском лагере под Александровом, куда меня сослали, когда мне было девять лет, и ко мне однажды приехала мама, и я горько плакал после ее отъезда. А после Катиного звонка я начинал пить с самого утра. Не знаю, кто ей об этом сказал и посоветовал мне больше не звонить. Но звонки прекратились, а может быть, у меня отключили за неуплату телефон или же я опять приглушил звонок, не помню – были только письма.
Однажды Катя попросила меня помочь выбрать ей семь самых интересных американских городов – столько по условиям программы можно было посетить, правда кроме Гавайских островов. И представьте себе, отец Иржи,
«А с кем еще тебя обещали там познакомить? – говорил я пьяно и выл от бессильной ревности, как когда-то стоя перед общежитием Литинститута. – И со сколькими ты уже познакомилась и стала доступной?»
Всюду находились люди, которые принимали ее у себя, угощали, показывали, рассказывали, и все они нашептывали: оставайся здесь, мы поможем, устроим, найдем работу. Возвращаться в Россию? После того, как ты вытащила счастливый билет? Ты что, дурочка?
