После суровой холодной зимы в Судетах рано наступила теплая, необыкновенно красивая весна, и даже самым старым людям казалось, что никогда не были такими яркими цветы, не пели так звонко птицы, не мерцали так сильно звезды, не вставала над долинами такая полная влажная луна и не звенели так весело в горах ручьи. Пасха в тот год тоже была ранняя, первоапрельская, и природа как будто хотела подбодрить, утешить людей, чтобы они с легким сердцем отправились готовить к севу поля. Силезские и карпатские беженцы, которым судетские немцы дали кров, охотно им помогали, а солдаты группы армии «Центр» под командованием фельдмаршала Фердинанда Шёрнера прочно удерживали фронт и прикрывали Судетскую область со всех сторон.
Немецкую армию громили уже почти везде, и лишь по странной причудливости судьбы и особенностям географии территория, что позже всех была к рейху присоединена, оставалась последней не захваченной врагом. И людям хотелось верить, что так будет всегда, никто не придет в их благословенный край, забудет, потеряет его, остановится перед Исполинскими горами, а дух гор Рюбецаль вылезет из земли, чтобы защитить своих несчастных, ни в чем не виноватых, столько перестрадавших детей.
Об этих же горах и их хозяине думал и Фолькер. Все свободное время судья бродил вместе с Зельдой по ущельям и искал подземный город, куда можно будет увести семью. Где-то должен быть переход, в какой-то из пещер, в каком-то из недостроенных чешских бункеров или люков скрывался путь к подземельной свободе и безопасности. Коротконогая Зельда повсюду пихала нос, а Фолькер, глядя на нее, шептал: «Ищи, Зельдочка, ищи, милая». Но Зельда находила лишь лисьи норы и, довольная, крутила хвостом, не понимая, чем так раздосадован и почему разочарован ее добрый хозяин. А он поднимался на высокую скалу в окрестностях деревни и спрашивал уже не у гор, но у звезд, у небесного брата своего чешского друга и просил помощи, но Ян Фрич если все и видел, то молчал, а Йозеф Ян был далеко в Праге, и никогда Фолькер не чувствовал такого с ним разъединения. Опускалась прозрачная весенняя ночь, птичье пение делалось еще громче и торжественней, пора было идти домой, судья знал, как волнуются и жена, и дочери, но не мог заставить себя вернуться и сесть за ужин, прочитав по обыкновению перед едой молитву, а после возблагодарив Творца за насущный хлеб. Фолькер чувствовал, что его молитва рассеивается, как туман над горами, оседает на скалах и не поднимается вверх, как раньше. С судьей случилось самое страшное – он больше не уповал на Бога и не доверял Ему.
Фолькер не хотел жить. Все, что он так страстно когда-то любил, к чему был привязан, даже любимая смена времен года, когда он доживал до весны и знал, что теперь точно проживет еще целый год, – все это теперь потеряло и ценность, и смысл, и вкус. Все казалось ему тусклым, поблекшим, вялым. Ах, если бы можно было взять и умереть! Если бы люди умели уходить по своей воле, не совершая при этом самого страшного человеческого греха! Все равно помочь жене и дочерям судья не мог, но, мертвый, стал бы оттуда за них молиться и помогать, как помогали ему самому покойные отец, мать, бабка. Он был готов, он мечтал отдать свою жизнь, свои непрожитые годы Лотте, Розе и Трауди, но Господь не слышал и не призывал его к себе. Или же слышал, но намеренно наказывал жизнью.
Бедный, бедный Фолькер, ты судил людей и старался делать это справедливо, а теперь станут судить тебя, и лучше бы ты умер тридцать лет назад под Перемышлем, лучше бы не видел ничего из того, что тебе придется увидеть. Придет с востока русская орда, придет, как египетская казнь, сотрет тебя и твой род с лица земли, и станешь ты вечным изгнанником из дома своего…
Он качался над обрывом, откуда была видна деревня, хотел сделать шаг – и не мог. Его не пускала жена, не пускали дочери, которые стояли за ним, и он плёлся домой в полной темноте, каким-то чудом угадывая дорогу, и оказывался возле кладбища. Его часто тянуло сюда, к могилам родителей и могилам их родителей, к своему родовому склепу, он искал у предков помощи, жаловался на судьбу, на обманщика фюрера, на собственную глупость и легкомыслие и просился к ним, чтобы открылись гробы и приняли его к себе. Но вся его родня, прежде так радовавшаяся его приходам, молчала, и какое-то чувство подсказывало судье, что ни ему самому, никому из его потомства лежать здесь не придется.
«В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее, – шептали сухие губы непонятно откуда взявшуюся фразу, – пожелают умереть, но смерть убежит от них… И живые позавидуют мертвым».
