Так внушал своему народу возвратившийся из Лондона Эдвард Бенеш, и новые хозяева Судет последовали его наставлению буквально. Они врывались в немецкие дома и забирали все, что им нравилось. А им нравилось многое, потому что немцы жили не бедно. Негодное победители сбрасывали на пол, и хозяева, увязав в узлы остатки имущества, убирались вон из домов, которые им больше не принадлежали. Двери запирали и опечатывали полоской проштемпелеванной бумаги, которая имела силу железной цепи. Оставшиеся без ничего, изгнанники вынуждены были искать приют у соседей, родственников или знакомых, – временный приют, до тех пор пока и туда не являлись экспроприаторы, после чего укрытия должны были искать уже две семьи. Перед депортацией немцев сажали в бывшие немецкие концлагеря, а комендантами назначали чешских комиссаров или просто уголовников.
Появилось огромное количество чехов, которые всю войну просидели тише воды ниже травы, а теперь нацепили повязки «революционной гвардии» и вершили над немцами правосудие, как его понимали. Они были жестоки и изобретательны, и то были не тайные, не секретные, а явные расправы на глазах у всех. Это было какое-то лихорадочное представление, театральная месть за века своей подчиненной истории, за поражение на Белой горе, за Карлсбадскую программу, за Мюнхен, за оккупацию и протекторат, за национальное унижение, за немецкие расправы, за спасенную Прагу и сожженные чешские деревни. За позор на Вацлавской площади, когда они клялись в верности фюреру, – и те самые люди, которые орали три года назад «хайль, Гитлер!», измывались теперь над его несчастными бывшими подданными. Попадало даже немецким антифашистам и коммунистам, даже чудом уцелевшим немецким евреям, которые напрасно пытались доказать, что не имеют никакого отношения к фашизму, – их тоже мучили до полусмерти в лагерях, а потом вышвыривали в Германию, и советские солдаты и офицеры поражались жестокости тех, кто это делал.
Тем, кому удалось живыми добраться до границы, не разрешали увозить с собой ничего, у них отнимали деньги, драгоценности, часы, чековые книжки и предупреждали: если найдем у вас что-то спрятанное дома или при себе, расстреляем на месте. У одной старой и, судя по всему, небедной женщины забрали все ее бриллианты, а потом заставили снять обручальное кольцо.
– Сжальтесь надо мной, господин майор, – попросила она. – Позвольте мне оставить это кольцо. Оно не представляет для вас никакой ценности, а мне его надел на руку пятьдесят лет назад перед алтарем мой покойный муж. Я хочу быть похороненной с этим кольцом.
– Слушай, старая ведьма, – ответил тот. – Теперь то же самое скажи на чешском. Мы живем в свободной Чехословацкой республике и говорим только на государственном языке.
Я сижу в бывшем немецком кабаке, где пьет пиво счастливый чешский народ и вместе с ним беззаботный приезжий люд со всей Европы, и читаю про Брюннский марш смерти, когда тысячи немецких женщин, стариков, детей в одночасье выселили из города Брюнна, нынешнего Брно, и погнали пешком в Австрию, а тех, кто не мог идти, добивали по дороге. Про то, как в мае сорок пятого отряд чешских военных вошел в городок Ландскрон и в течение трех суток приговорил к казни свыше ста человек. Про солдат, которые остановили поезд, перевозивший немцев в советскую оккупационную зону, заставили пассажиров выкопать котлован, а потом расстреляли 260 человек – среди них было 120 женщин и 74 ребенка. Самому старшему из убитых было восемьдесят лет, самому младшему – восемь месяцев.
По всей стране немцев били кожаными плетьми со свинцовыми шарами, дубинками и молотками, отрезали части тела, обливали бензином, вешали на фонарях, сжигали на кострах, выбрасывали из окон, топили в выгребных ямах и умерщвляли в бочках. То было ожившее средневековье, черная месса, пляска смерти, хоррор, хор, террор.
И тогда среди немцев началась истерика и массовая эпидемия самоубийств. Для одних разочарование – Германия может быть великой или никакой, для других – позор, для третьих – отчаяние и ужас. Мой судья был далеко не единственный, тысячи судетских немцев в безумии, в кошмаре уходили из жизни не поодиночке, а целыми семьями. Те, у кого не было оружия, вскрывали вены или вешались. На деревьях, балках, крюках, окнах и дверных столбах. Многие дома в Судетах превращались в склепы, куда потом приходили похоронные команды и хоронили покойников, как во время чумы, без гробов – и запрещали отпевать их в церквях.
