– Большая, – и тогда впервые за границей, глядя на Тимоху, я вдруг ощутил себя тем, что называется бранным словом «патриот».
А он хоть и презирал покинутое отечество, но общался с нашими дипломатами, ходил на приемы в посольство и водил экскурсии для русских туристов по злачным местам Амстердама. Однако это все пришло к нему не сразу. Поначалу…
– Ты что, правда ходил по улице в наморднике?
– Ну да, первые два года, когда тебе дают разрешение на временное пребывание, ты получаешь в миграционном офисе наличник. Но это совсем не то, что ты думаешь. Это такая аккуратная металлическая сеточка, вуалька такая, которая совсем не мешает. А девушкам она даже идет, только некоторые жалуются, что цвет выбирать нельзя.
– Почему нельзя?
– Цвет зависит от того, из какой страны ты приехал, – сладко замурлыкал Тимофей. – Чтобы полиции сразу было видно. А дома, конечно, ты можешь ее снять, но на улице надо обязательно надевать. Иначе крупный штраф. А если поймают без наличника во второй раз – вышлют без объяснений и запретят въезд в Бенилюкс на три года.
– А поесть в ресторане там, в кафе?
– За кого ты меня принимаешь? – оскорбился Тимофей и выгнул спину. – Конечно, в ресторане сетку разрешают снимать.
– А если ты бросишься на кого-нибудь? И укусишь! – Я клацнул зубами.
– Ни на кого я не брошусь, – сказал он мрачно, распушив усы. – Там все такие.
– Какие? С сеточками?
– Ну да.
– А-а, – догадался я, – ну конечно, с сеточкой там все. В обычный ресторан вас просто не пустят.
– Да я бы туда и не пошел. Знаешь, сколько это стоит?
– А бром вам не дают?
Я чем-то отравился, я был болен, я нес ахинею. Прости меня, Тимати. Прости, но мне стало так за тебя обидно, будто тебя кастрировали и ты сам об этом попросил.
Я провалялся у него в бреду три дня и три ночи, и мне кажется, он превратился за эти дни в нормального человека и перестал считать, сколько денег ему пришлось истратить на лекарства и врача, потому что страховку в Москве мне подсунули левую и она не сработала. По счастью, я довольно скоро оклемался, но уже в самом конце, провожая меня в Схипхоле, Тим сказал, что собирается жениться, будет продавать московскую квартиру, и попросил меня подыскать себе другое жилье.
Я весьма оценил его европейскую деликатность.
Сегодня в интернете мне попадается интересный сайт. Он называется «Ночь славянских фильмов», и на нем я смотрю черно-белый мультфильм, имеющий прямое отношение к моим любительским изысканиям в истории здешних мест. Собственно говоря, это не совсем мультфильм, а странная смесь художественного нуар-фильма и мультфильма: кадр сначала сыгран, а потом обведен с помощью ротоскопа, – и впечатление поэтому очень необычайное. По крайней мере, я ничего похожего прежде не видал.
Фильм про одного симпатичного чешского дядечку, который всю жизнь проработал на маленькой железнодорожной станции в Судетах. Человек одинокий, не привязанный ни к кому и ни к чему, кроме кошки и расписания поездов, заменившего ему все книги мира. По-своему очень обаятельное, несчастное существо в футляре, этакий станционный смотритель, Акакий Акакиевич, которого преследует видение, как в детстве он стал свидетелем депортации немцев и насильственной смерти одного из них. Точнее, саму эту смерть Алоис Небель не увидел, потому что в последний момент его увел со станции отец, однако недосказанность, незавершенность детского воспоминания калечит герою всю жизнь. Он так мучается детской картинкой, что его кладут в психиатрическую больницу, а потом увольняют с работы.
В поисках справедливости железнодорожник отправляется в Прагу, и все это происходит в последние месяцы чехословацкого социализма. Там есть и злые чешские кагэбэшники, которые угрожают ему расправой, и вывод советских войск, и наш жуликоватый майор, распродающий стратегические запасы русской водки и свиной тушенки, и не слишком симпатичный президент Гавел в стареньком телевизоре, и загадочный немой нарушитель границы, и любовь героя к гордой служащей в общественном туалете на пражском вокзале. Все это сделано тонко, беззлобно, с каким-то особенным чешским юмором, мне, наверное, не до конца понятным, ибо нет ничего труднее, чем понимать чужой юмор, но безо всякого нажима и даже с хеппи-эндом. Однако ощущение все равно остается грустное.
