Снимали фильм чехи вместе с немцами, что, конечно, несколько разрушает мои прежние представления о том, будто бы в этой стране вообще не хотят вспоминать одсун, и не то чтобы примиряет меня с чехами – я с ними не ссорился, – но наталкивает на мысль, что в подсознании народа или по крайней мере какой-то его части рана действительно есть и она просит выговориться. Может быть, этот фильм – что-то вроде коллективного чешского бессознательного, его приглушенная больная совесть. Однако самое удивительное для меня даже не это, а то, что автор картины родился в Есенике и действие происходит не просто в наших местах, но на участке той самой железной дороги, вдоль которой я каждый день хожу или езжу на велосипеде, слышу гудки поездов, стук колес, иногда заезжаю выпить пива на станцию, где работал Алоис, и вижу табличку на автомобильном переезде, на ней, как и в фильме, написано «Pozor, vlak!», что означает «Осторожно, поезд!». Впрочем, если уж быть совсем доскональным, – а я при всей своей необязательности люблю в названии мест точность, – одна принципиальная, сознательная географическая ошибка в этой картине присутствует.
Когда Алоис изучает железнодорожное расписание, то вслед за станцией Липова Лазне в фильме следует станция Белый Поток, чего попросту не может быть. Ибо за Липовой Лазне находится Горни Липова – моя станция, а Белый Поток вообще тут ни при чем. Он в стороне от железной дороги, и режиссер, как уроженец здешних мест, не мог этого не знать. Для чего он исказил карту, понятия не имею, возможно, ему просто понравилось название, а может быть, виной всему судетский туман, но в любом случае мои догадки подтверждаются: именно по нашим красивым игрушечным рельсам увозили в сорок пятом и в сорок шестом годах в Германию в переполненных товарных вагонах ограбленных, измученных судетских немцев. И дорога эта не чешская, а немецкая.
В этом вся и штука, что каждый живущий здесь не может этого не почувствовать. И мне это ощущение тоже не дает покоя, мешает бездумно ходить по горам и любоваться их красотами. Тут ведь дело не только в Чехии. Нечто подобное я ощущал и в Калининграде, причем даже не в самом городе, практически разрушенном, а в его окрестностях, на узких, обсаженных высокими деревьями дорогах, в бывших Кранце, Раушене или на Куршской косе, куда мы несколько лет подряд ездили с Валей и Костиком и жили в немецкой Ниде, ныне принадлежащей благодаря проклятому советскому режиму вольной Литве. Или в Выборге – городе финском – с его мощеными улочками, старой крепостью на острове, замком и маяком. А на другом конце земли – на Сахалине или на Итурупе. Да, сегодня это наша территория, но от японцев там много чего осталось. И что с этим делать? Я бы так сказал: Японии не возвращать, но про Японию помнить и открыть, например, на Сахалине японский музей, в Выборге – финский и так далее, но только честный музей, чтобы в нем было все: и советская оккупация, и выборгская резня восемнадцатого года, когда финны расстреляли несколько сотен русских мужчин, женщин, детей просто за то, что они русские. «Мы ждали вас как освободителей, а вы принесли нам смерть».
А Львов? Абсолютно польский город. Но в то же время Перемышль – украинский, а принадлежит сегодня Польше. Вильнюс? Ну какой же он литовский? Еврейский, польский, русский, белорусский. То же и Рига, и Таллин с их сильным немецким присутствием. Есть гений места, и он не подчиняется ни политике, ни пропаганде, ни власти, а связан с тем, сколько тот или другой народ на земле построил, кого родил и кто эту землю прославил. Кто на ней похоронен, наконец. Стамбул, Иерусалим или, например, Бухара с Самаркандом, откуда узбеки изгнали таджиков, – чьи они? А вот, кстати, Украина в Крыму, который Петя Павлик велит отдать ей взад, не сделала ничего, чтобы назвать его своим, никто из ее великих там не родился, не жил, не умер и не похоронен, и гений места там какой угодно, только не украинский. В Бахчисарае – татарский, в Судаке – генуэзский, в Балаклаве – греческий, купринский, в Севастополе – русский, толстовский, в Ялте – чеховский, в Коктебеле – болгарский, волошинский…
Однако я почему-то все время сбиваюсь на крымскую тему. Про что бы ни начал думать, все мысли ведут меня в Крым. Видно, с этим ничего не поделать, но полагаю, что проблему можно решить одним только способом. Границы между государствами должны исчезнуть вместе с самими этими государствами, и люди без какого бы то ни было принуждения пусть определят, какой язык и чья культура им ближе. Понятно, что это такая же утопия, как эсперантские мечты восторженного немецкого юноши из судетской деревни, и в ближайшие десятилетия едва ли что-то подобное случится, но это единственное большое дело, к которому стоит прикладывать усилия, ибо тогда у истории появится и смысл, и цель. Пускай это все будет происходить неспешно, маленькими шажками, едва заметными, точечно, выборочно, но место, где я теперь нахожусь, настраивает на подобный лад.
