С утра земной близнец принимал холодные ванны, а после бродил взад-вперед по дорожкам санатория, стараясь не уходить далеко, чтобы не заблудиться. Места вокруг были мрачные, нелюдимые: сырые еловые леса, скалы, каменоломни, шахты, частые дожди, туманы, ветра, замкнутые, сосредоточенные туземцы, настороженно смотревшие на пришельцев. Его мучили кукушки, обрывавшие голос в тот момент, когда больной пытался сосчитать, сколько ему осталось лет, а еще пугали лисы, которые совсем не боялись людей, – Йозеф Ян то и дело сталкивался с ними на узких тропах.
Все это навевало тоску смертную, хотелось поскорее сбежать, однако курс лечения был рассчитан на целый месяц, а Йозеф Ян был человек дисциплинированный и хорошо понимал: если воды не помогут, ему действительно придется отчитываться перед Яном. Он покорно сидел в ледяной купели и слушал доктора, который не позволял вылезать раньше времени и монотонно внушал: «Лечит не холод, а тепло, развиваемое холодной водой», – и, странное дело, Йозеф Ян это тепло действительно стал ощущать. Не сразу, но почувствовал и после того уже не просыпался каждую ночь в морозном поту, не впадал в апатию, а напротив, с жадностью набрасывался на хлеб, капусту и молоко, которыми скупо кормили в лечебнице, и постоянно ощущал в урчащем желудке здоровый голод. Глаза его тоже ожили, засияли, руки перестали дрожать, ум прояснился, и даже местность вокруг больше не казалась угрюмой, а кукушки куковали теперь намного дольше, и лисы смотрели не так враждебно. Йозеф Ян день ото дня удлинял прогулки, забираясь на ближайшие вершины и перевалы и спускаясь в пещеры, и радовался вернувшимся к нему силам.
Однажды во время этих странствий чешский пациент познакомился с немецким юношей, изучавшим юриспруденцию в Брюнне и приехавшим домой на каникулы. Обыкновенно Йозеф Ян старался избегать немцев и по собственной воле с ними не общался, однако было в этом молодом человеке что-то очень искреннее, простодушное, к тому же он неплохо говорил по-чешски, что было среди австрийских немцев редкостью.
– Мы должны уметь говорить на одном языке с соседями, – улыбнулся студент, и Йозефу Яну так понравилась эта детская улыбка, что неожиданно для самого себя он рассказал ему о своих звездных заботах и словах Яна, умолчав лишь о собственном душевном недуге и загробном голосе брата, представив его как живого. Да, собственно, он таким для Йозефа Яна и был.
– Мне кажется, ваш уважаемый брат ошибается, – возразил студент. – Если государство хочет помочь, зачем от этой помощи отказываться? В конце концов, границы между народами прочерчены лишь на земле и до Бога наши перегородки не доходят. А небо, и звезды, и кометы, и луна, за которыми досточтимый пан Ян хочет наблюдать, уж точно принадлежат всем, независимо от национальности и моральных качеств.
Йозеф Ян не стал уточнять, что его брат намного лучше знает, где кончаются земные перегородки и как обстоят дела на небе с национальностью и моралью. А юноша с волнением заговорил о том, что в науке не должно быть национальных разногласий и если бы ученые люди всех стран заключили между собой союз и выучили общий язык, то на земле больше не было б войн. Он с жаром пустился рассказывать про этот недавно изобретенный чудодейственный язык, связанный с надеждами человечества, и призвал Йозефа Яна вступить в братство эсперантистов, разбросанное по всему миру.
– Нас пока что еще не очень много, но мы пришли сюда из будущего, – говорил юноша, волнуясь и оттого немного заикаясь. – За нами и за нашим языком находится новое, умное время, так неужели вы не хотите вместе с нами его приблизить и высвободить людей из плена? Когда-то Господь наказал и рассорил строителей Вавилонской башни, и вот пришла пора собирать новых зодчих и новых каменщиков.
Глаза у немца блестели, он размахивал руками, однако Йозефу Яну было не двадцать лет и одной жизненной химеры ему с головой хватало. К тому же он был сын своего отца и полагал, что чехам гораздо важнее защищать родную речь, нежели учить нелепое искусственное наречие, придуманное евреем-офтальмологом из Варшавы. Впрочем, спорить с молодым человеком и остужать его наивность холодным знанием и скепсисом он тоже не захотел. Пусть юность тешит себя мечтами, покуда ей это удается. И, как истинный чех, взял на всякий случай у молодого человека несколько уроков эсперанто.
