«Ну точно дитя», – подумал я, глядя, как она радуется севшей на блесну светлой рыбке.
Рыба была не очень большая, продолговатая, серебристая, с мелкой чешуей и жировым плавником.
– Сиг, – пробормотал я изумленно. – Катька, это сиг!
– Sic, – засмеялась она, – sic, sic, sic…
С латынью у нее было, похоже, много лучше, чем у меня.
– Ну это тебе, Катюха, крупно повезло. Сиги на блесну редко попадаются. Может, отпустим в честь праздника? Пусть подрастет.
– Дудки, все, что поймано, – наше! Я его засолю, – ответила Катя и пошла собирать чернику, и более вкусной ягоды я не ел нигде и никогда. А потом там же, в этой чернике, на теплом мху с подветренной стороны островка мы обнялись, прижались друг к другу, и та сила, которая, казалось, угасла во мне из-за пережитого ужаса, вернулась и стала еще сильнее и дольше, и я понял, что именно она противостоит погребальному зонтику старшей сестры Оли-Лукойи. Да, отец Иржи, именно тогда я ощутил какую-то невероятную ярость и яркость жизни и жажду личного бессмертия. Я знаю, в церкви все считается иначе, тем более мы были не венчаны и, стало быть, это вообще, по-вашему, блуд, но для меня то были самые пронзительные мгновения бытия. Простите за пафос, он нынче, говорят, не в моде. Но я его люблю.
Мы были одни на этом островке, на этом озере, в этом мире, никто и ничто не мешало нам снова и снова любить друг друга, только волны лупили о камни всё злее, досадуя, что мы от них убежали. Казалось, еще немного, они перехлестнут через расческу и унесут нас в море, но северный атолл, чем-то похожий на прокурорский камень, так же упрямо поднявшийся из недр земли, противостоял стихии и не сдавал нас. Только чайки летали над нами и кричали, но даже они не могли заглушить наших звериных криков. И мне страшно было подумать, что ничего этого могло бы не быть – ни этого неба, ни воды, ни тверди, ни Кати…
К ночи все стихло, волны еще какое-то время накатывали на берег, но делались всё более длинными и плавными, пока наконец не слились с озерной гладью. Мы съели сижка – малосольный, он правда был чудо как хорош – и поплыли скорее к берегу. Но знаете, дорогие мои, несколько лет спустя я прочитал у Пришвина, что у карелов и лопарей есть поверье, будто бы сигов можно ловить только сетью. А если поймаешь на крючок, умрешь нехорошей смертью, и я этого очень боюсь. Не за себя, за Катю…
Йозеф Ян вернулся в Прагу задумчивый, не зная, как поступить со звездарней. Время шло, и обвеваемый ветрами холм зарастал лесом. У компании появились конкуренты, с заказами стало неважно. Ян опять куда-то пропал, и сколько Йозеф Ян ни вглядывался, сколько ни молил небеса, ни разговаривал с ними, сколько ни упрашивал, они молчали – равнодушные, пустые, недоступные, которым только самые глупые романтики могут приписывать чувства, а тем более ожидать от них финансовой помощи. Жена, с самого начала не одобрявшая затею с обсерваторией, изводила его с утра до вечера, он огрызался, грубил, а потом просил прощения, однако деньги неожиданно нашлись. О том, что сын поэта Йозефа Вацлава Фрича собирается строить обсерваторию, узнали почитатели его отца, узнали профессора Карлова университета и поэт Ян Неруда, узнали простые чешские люди и стали приносить пожертвования. Кто больше, кто меньше, их собирали все чехи – и стар и млад, – весь гордый славянский народ, который вдруг что-то сокровенное понял, всколыхнулся, поверил и поднялся над своими внутренними спорами, и вскоре Йозеф и Ян приступили к строительству. Один снизу, а другой – сверху.
Близнецы делали это с невероятной тщательностью и любовью. Это было время, когда чехи боролись за независимость, и главным для них было сохранить язык, который они едва не утратили в предшествующие столетия, но на самом краю очнулись и вспомнили, кто они и откуда. И если бы не чешское упорство, если бы не суровая любовь к своей речи, если бы не поэзия, чешский народ могла бы постичь участь тех племен, чей язык стал мертвым, – и народ без языка исчез.
Поэзия была здесь особенно важна, утверждал автор статьи. Именно благодаря ей чехи выстояли, сохранили себя. Отец писал на родном языке стихи, а его сыновья – живой и мертвый – строили звездарню, потому что знали: народ, который смотрит в свое небо, никогда не потеряет свою землю. Но вместе с тем Йозеф Ян не забывал студента-правоведа из силезской деревушки, потому что догадывался, что в его словах о перегородках, не доходящих до звезд, была тоже правда, только время ее еще не настало.
