Сегодня на вершине горы снова встречаю маленькую девочку и двух немок, которые несколько дней назад разговаривали возле дома священника. Они сидят на скамейке и смотрят вдаль. Интересно, как они сюда забрались. Ну ладно молодая, а старуха? Она что-то рассказывает и показывает рукой. Девочка слушает внимательно, и на ее лице нет прежнего нетерпеливого выражения, похоже, бабка сумела внучку околдовать. Как все-таки жаль, что я не учил немецкий. Я бы много отдал за то, чтобы узнать, о чем они говорят. Наверняка старуха рассказывает про старую смотровую башню, которую немцы построили на Альтфатере – так назывался у них Прадед – сто лет тому назад. От этого сооружения остались лишь живописные развалины, и гору теперь венчает современная телевизионная вышка с видовым рестораном чешской кухни. Тут ничего не поделать: пошлость, как и туризм, неискоренима в любой части света.
У дамы в руках фотоаппарат, не мобильный телефон, не «Любитель», а настоящий профессиональный фотоаппарат с большим объективом. Она то и дело хищно вскидывает его, снимает, а потом просматривает кадры и сразу же удаляет ненужные. И непонятно, что это: семейная фотосъемка или действительно инвентаризация движимого и недвижимого имущества в бывших немецких землях? Не сменится ли на телевышке через несколько лет ресторан и не станет ли другим меню? Да и вообще, кого и что эта семейка представляет? Я начинаю чувствовать азарт, как из-за баскской фуры, и, стараясь не попадаться немкам на глаза, за ними слежу. А они продолжают коллекторскую работу. Трауди здесь очевидно для отвода глаз, но свою роль она играет отлично. Живая, кокетливая, с сияющими большими черными глазами, она обожает позировать на фоне гор и просит бабушку, чтобы та сфотографировала ее вместе с мамой. Старуха отказывается. Девочка настаивает, и я как будто слышу требовательный детский голос:
– Ну пожалуйста, ба, это же очень легко: просто навести и нажать.
Подхожу ближе, кланяюсь и предлагаю помощь в семейной фотосъемке. Благодарят, улыбаются в камеру, но смотрят на меня безо всякого интереса. Однако в глазах старухи, мне кажется, чуть-чуть больше приязни, чем три дня назад. Или чуть меньше неприязни.
– Я не чех. Русский.
– Час от часу не легче, – бормочет бабка.
У меня не сразу получается разобраться с фотоаппаратом, и старая немка показывает, что надо сделать.
– Могу ли я попросить вас об одном одолжении? – конструирую фразу как можно любезнее и почтительно протягиваю ее дочери свой телефончик с затейливой немецкой надписью. – Что это значит?
– Где вы прочитали? – улыбка на дамском лице моментально гаснет.
– На стене вашего бывшего дома, – отвечаю я с пиететом и поворачиваюсь к старухе: – Я знаю, кто вы.
Та надменно молчит.
– Вы дочь окружного судьи. Я нашел на чердаке ваши детские игрушки.
При слове «игрушки» Трауди поднимает голову и глядит на меня большими немигающими глазами. В этих глазах женский интерес. Он одинаков независимо от возраста. И мне нравится его подогревать:
– Трауди, переведи, пожалуйста, бабушке то, что я сказал. Там куклы, маленький волк, заяц и настоящий кукольный домик, а еще…
– Хватит, – перебивает старуха.
Ого! Оказывается, она тоже знает английский.
– Вы можете забрать их и подарить внучке. Не думаю, что отец Иржи станет возражать. Его дочки уже большие. Вы, кстати, с ним знакомы?
Девочка смотрит на меня с обожанием. Игрушки, в которые играла ее бабушка! Кукольный домик!
– Это не мои, – говорит старуха нехотя.
– А чьи?
Она не отвечает.
– Вы хотите сказать, что у судьи не было дочери?
– Была. И не одна.
– Сколько?
– Трое. Лотта, Роза и Гертруда.
– Гертруда? – восклицает Трауди, а я вспоминаю мелькнувшую на чердаке легкую девичью тень.
– Что с ними стало? Где они?
Старая женщина отворачивается. Ее дочь крайне недовольна. Хочет, чтобы я немедленно отошел.
– Немедленно! А иначе я позову полицию, – и лицо ее искажает судорога.
Мне вот только полиции не хватает, но, к счастью, у меня есть маленькая союзница.
– Бабуля, что с ними произошло? – нетерпеливо спрашивает Трауди и топает избалованной ножкой, а я снова понимаю немецкий.
Дочь делает за ее спиной отчаянные знаки, но старуха не обращает на них внимания.
– Они – умерли, – отвечает она величаво, выпрямляя и без того прямую спину.
– Все трое?
– Они умерли все, – старая немка клацает искусственными зубами так, что кажется, они сейчас вылетят. – Все!
Трауди внезапно замолкает и больше вопросов не задает.
– Когда это произошло? – я не спрашиваю, а выкрикиваю эти слова. – Как? Почему? Где? Их убили?! Кто это сделал? За что?
Но старуха ничего не говорит, и я понимаю, что разговор исчерпан. Они уходят. На этот раз навсегда – старая, средняя и малая, – постепенно сливаясь в одну фигуру, словно они и есть одно из женских обличий духа горы. Видимо, я допустил большую оплошность, его рассердив.
