Но это уже не имеет значения. Если вы не хотите ничего рассказывать, я узнаю все сам. Теперь это проще, чем раньше. Вечером после работы залезаю в интернет и начинаю читать про судетских немцев. Сначала в «Википедии», потом по ссылкам, по сайтам. Конечно, это не самый надежный способ докопаться до истины, но если сравнивать, сопоставлять и сверять информацию из разных источников и ничему по отдельности не доверять, то общую картину восстановить можно. И чем больше мне попадается документов, воспоминаний, свидетельств и фотографий, тем трагичнее и сложнее оказывается та история, намного страшней и запутанней, чем я предполагал.
На Катю напали не очень поздно, где-то между семью с четвертью и половиной восьмого вечера. Она возвращалась из института, вошла в подъезд, вызвала лифт, и вдруг кто-то мягко подтолкнул ее сзади, как бывает, когда в кабину вбегает сразу несколько человек. Катя сделала шаг вперед, потом повернулась и увидела направленный ей прямо в грудь нож. И – закрывающиеся двери лифта. Человека, который стоял напротив, она не увидела – только нож. Он был очень тонкий и острый, скорее даже не нож, а медицинский скальпель. Катя была уверена, что ее хотят убить, и подумала, что убийца может при этом изуродовать ее лицо. Почему-то именно эта мысль показалась ей самой ужасной, и тогда медленно, очень медленно («Я боялась его испугать», – объясняла она позднее) Катя подняла руки и закрыла ими лицо.
Потом нам сказали, что, скорей всего, этот жест ее спас. Преступник мог истолковать его таким образом: бери все, что тебе нужно, и уходи, я тебя не вижу и не запоминаю.
Он велел ей повернуться спиной, снял шубу и забрал сумку, в которой было немного денег и перевод с украинского. Выходя, нажал кнопку вызова последнего этажа, и лифт поехал наверх.
Я был дома и уже минуту спустя с кухонным ножом по ступенькам бежал вниз, а Катя неслась за мной, хватая меня за руки, но на улице никого не было. Мы вызвали милицию и больше часа катались с операми по району, по Большой Филёвской, по Багратионовскому проезду, вдоль Филёвского парка, по Кутузовскому проспекту, ездили на тот берег Москвы-реки, но никого не нашли. Скорей всего, преступник уехал на электричке в область. Позднее, возвращаясь к этой истории, я думал о том, что, слава богу, Катя не стала артачиться, а ведь именно это было в ее натуре. Он действительно мог ее ранить, а может, и убить. Кто знает, что в голове у этих отморозков? В сущности, она легко отделалась. Но если бы все закончилось только этим!
Да, не будь Катерина такой сильной и упрямой, все, возможно, прошло бы гораздо легче, ограничилось истерикой, слезами, нервным срывом, но это был самый настоящий удар. Она не плакала, ничего не говорила, она держала все в себе, не отпускала на волю, и повсюду ее преследовал узкий, тускло блестевший скальпель. Когда она выходила из квартиры, когда заходила в подъезд, когда, избегая лифта, шла по лестнице на седьмой этаж, когда оставалась дома одна и когда рядом был я. Скальпель прикасался к ее телу, к коже, к волосам, губам. Катя больше не подпускала меня к себе, не спала ночами, а если засыпала, то вскрикивала и от собственного крика просыпалась и опять не могла заснуть.
То были страшные тихие ночи, когда нам обоим казалось, что у нас нет кожи, и каждый звук, доносившийся из подъезда или с улицы, причинял нам боль. А когда мимо проезжал лифт или, хуже того, останавливался на нашем этаже, Катя сжималась, и губы у нее тряслись, как у маленькой девочки. Я купил ей перцовый баллончик, укрепил штырями дверь, вставил второй замок, но Кате все равно казалось, что наша квартира недостаточно защищена. Нечесаная, неубранная, моя возлюбленная бродила по комнате как сомнамбула и даже ни разу не прикоснулась к фотоаппарату, а я запоздало думал о том, что, если бы проиграл все деньги наперсточнику и не купил шубу, ничего бы этого не было.
Однажды я не выдержал:
– Сколько можно так убиваться? Я понимаю, да, неприятно, противно, но по большому счету ничего же ужасного не произошло. Черт с ней, с белкой, купим тебе китайский пуховик, и будешь в нем щеголять.
Она посмотрела на меня и жутью повеяло от черных глаз, увидевших что-то, заглянувших туда, куда нельзя было смотреть безнаказанно.
– Он вернется. Ты не понимаешь, что это был за человек.
– Обыкновенный воришка, шантрапа, придурок. На бухло или наркоту не хватало.
– Ты не понимаешь, ты ничего не понимаешь, – говорила она, раскачиваясь на стуле, и губы у нее дрожали и просили пить, пить, пить…
Через две недели вдруг позвонили из милиции и сказали, что Катиного грабителя задержали. Им оказался худенький паренек с юга, черноволосый, гладко выбритый, с узким острым лицом, довольно симпатичный. Его нашли благодаря переводу с украинского, который он не захотел выбрасывать.
– Интересно было, – пояснил он следователю. – А продолжение будет?
