Чехи настолько были подавлены предательством союзников, что даже не пробовали сопротивляться. В следующие несколько недель они бессильно наблюдали за тем, как тысячи их соотечественников, переселившиеся за двадцать лет независимости в Судеты, под немецкое улюлюканье покидают, как скот в грузовых вагонах, неласковый горный край. А в это же время их оставшуюся территорию раздирают по живому Польша на севере и Венгрия на востоке, причем последняя оккупировала заодно и Карпатскую Украину, но об этом не расскажет много лет спустя своим ученикам на уроках родной истории печальный венгерский учитель Мате Цибор.
Зато на самом красивом пражском мосту заплакала в октябре тридцать восьмого года двенадцатилетняя чешская девочка:
– Бедная наша страна. Нас в школе учили, что ее границы созданы самой природой тысячи лет назад. И вот теперь ничего этого нет.
Прохожие молча обходили ее стороной и отводили глаза, и только один старый, но еще крепкий, высокий человек с родинкой на носу погладил ребенка по голове:
– Как же ничего нет, миленькая, когда у нас осталось наше небо?
Лишь полгода спустя против вермахта выступил капитан чешской армии в моравском городке Мистеке Карел Павлик. Когда я дохожу до этого места, то подпрыгиваю на личном стуле доктора Либора Кратохвилы. У героического чешского капитана такая же фамилия, как у спасшего меня доктора и его сына-вундеркинда. Круто, однако, Петька, такого предка заиметь, даже если он твой однофамилец! Красавца, ловеласа, жизнелюба, единственного, кто отказался подчиняться немцам, когда они потребовали от чехов сложить оружие и сдаться. Все офицеры Чаянковых казарм сдрейфили и пошли на поводу у захватчиков, ссылаясь на то, что у них нет приказа вышестоящего начальства, а этот велел своим солдатам открыть огонь, и они перестреляли несколько десятков фрицев. Но – поразительное дело! – оккупанты не только не расстреляли и не арестовали его, они даже не отняли у него именное оружие в знак уважения к его исключительной офицерской доблести. А если бы таких капитанов оказалось в чешской армии десять, двадцать, сто?
Интересно, что у Марины Цветаевой, по которой я писал диплом в университете, есть в чешском цикле посвященное Карелу Павлику стихотворение «Один офицер».
Впрочем, тут есть одна неясность, которая любопытна мне как редактору, и я опять лезу в интернет. Цветаевский стих сопровождается эпиграфом: «В Судетах, на лесной чешской границе, офицер с 20-тью солдатами, оставив солдат в лесу, вышел на дорогу и стал стрелять в подходящих немцев. Конец его неизвестен». И дальше ее же примечание «Из сентябрьских газет 1938 г.».
Если это так, то речь идет о присоединении Судетской области, однако капитан Павлик совершил свой подвиг в марте тридцать девятого и действие происходило ни в каком не в лесу, а в гарнизоне неподалеку от Есеника. Или это какой-то другой, неизвестный мне героический человек, или же в сознании Цветаевой два события – присоединение Судет и полная оккупация Чехии – совпали, недаром под стихотворением стоит авторская датировка «октябрь 1938 – 17 апреля 1939». Но главное все же не это, а то, что не было никакой войны ни осенью, ни весной и чехи сдали страну без боя…
А впрочем, нет, вру, имел место еще один факт неповиновения, который мне вдруг вспоминается, покуда я топаю домой через безмолвную деревню. Когда мы учились в университете и жив был наш комитет комсомола, каждый год семнадцатого ноября комсомольцы вместе со славянской кафедрой отмечали Международный день студентов. Со славянской, потому что там было что-то связанное как раз с Чехословакией. Назавтра читаю в «Зеленой жабе» про студента-медика Яна Оплетала, тяжело раненного во время демонстрации осенью тридцать девятого в двадцать первую годовщину чешской независимости и умершего от перитонита, от которого, кстати, умер когда-то и другой Ян – Фрич. Похороны Оплетала вылились в многотысячную демонстрацию, после которой немцы закрыли все колледжи и университеты в стране, потом окружили студенческие общежития в Праге, больше тысячи человек отправили в концлагеря, а девятерых самых активных студентов расстреляли.
