Однако самое обидное в той истории, где, если верить Черчиллю, великие державы, выбирая между войной и бесчестием, получили всё сразу, заключалось в том, что чехи напрасно уступили. У них была сильная армия, были мощные укрепления в Судетских горах, остатки которых попадались мне во время моих прогулок, и не факт, что немцы решились бы на Чехословакию напасть. Им пришлось бы вести бои в труднопроходимой, лесистой, хорошо защищенной местности, откуда простреливаются равнины, и победа далась бы немецкой армии огромной кровью, даже учитывая помощь местного населения. В сущности, в тридцать восьмом, когда Германия была еще не так сильна, Чехословакия могла спасти мир от Второй мировой или хотя бы оттянуть ее начало, однако президент Бенеш рассудил иначе и немцев к войне подтолкнул. На Германию заработала мощная чешская промышленность, а укрепления в Судетах стали полигоном для отработки будущих военных операций вермахта при штурме линии Мажино.
Я читаю об этой в общих чертах известной мне истории далеко за полночь в опустевшей «Зеленой жабе». Одиссей доверяет мне и разрешает оставаться здесь, сколько я захочу. Он знает, что никакая сила не оторвет меня от компьютера и я не стану украдкой пить хозяйский эль. Сам он давно спит, спят в тесной каморке на заднем дворе николаевские девчонки, меня окружают лишь шкуры убитых зверей, темные зеркала, старинные шкафы, пивные бочонки, кружки, полки с отсвечивающими бутылками и пустые экраны телевизоров, но я чувствую, что все равно не один в этом мире, где перепутались границы и времена, и точно так же, как ходит по поповскому дому печальный судетский судья, собираются в «Зеленой жабе», которая тогда тоже называлась иначе, ее прежние завсегдатаи и ведут свои крикливые разговоры. Меня обступают их тени, я слышу далекий смех, возгласы, чужую грубую речь, но мы не можем с ними пересечься.
О, я много бы дал за то, чтобы на них посмотреть! Прошлое волнует меня не меньше настоящего, я судорожно отыскиваю в нем то, чего там, возможно, никогда не было и нет – смысла и цели. Меня влечет к истории и одновременно воротит от нее, я пугаюсь ее спящих духов, которые в любую минуту могут проснуться, как споры сибирской язвы, но при этом точно знаю одно: желать поменять в ней что-либо бессмысленно, и не только потому, что это невозможно. Если бы история была хоть чуточку другой, хотя бы на капельку менее подлой и лживой, если бы не было всех этих людоедов, которых мы хором проклинаем, войн, конфликтов, ГУЛАГов, концлагерей, террора, геноцида, холокоста, одсуна, аншлюса, шовинизма, фашизма и прочей людской чумы и нечисти, не было бы и нас. Да, были бы другие и наверняка намного лучше, выше, чище и благороднее, но нас бы не было. Вот какая штука, и потому судить прошлое, возмущаться и негодовать – значит рубить под корень самого себя. Не знаю, насколько моя мысль оригинальна, но это то, что приходит мне в голову в бывшей немецкой деревне, где не осталось ни одного немца.
Окончился май, умерла американская линия, я понял, что все мои отчаянные усилия и безумные попытки оказались напрасны: мы проиграли, грант получила другая или другой, у кого был блат, больше способностей, возможностей, личных достижений, кто лучше знал английский, и никогда больше мы с Катей об этом не говорили. Но шестнадцатого июня без пяти минут шесть в филёвской квартире раздался пронзительный телефонный звонок.
На самом деле, отец Иржи, он был, конечно, самым обыкновенным и пронзительным показался нам лишь оттого, что телефон молчал уже несколько месяцев – мы сами отключили громкость сигнала, чтобы никто не досаждал нам извне. Некоторое время мы оба смотрели на таинственный черный аппарат. Он казался похожим в эту минуту на внезапно проснувшийся вулкан, и звук из него извергался, как огонь Везувия. Я схватил тяжелую трубку в тот момент, когда он был готов безвозвратно умолкнуть, и передал Кате. Она внимательно кого-то выслушала, несколько раз произнесла по-английски «да», потом два раза «нет», потом еще раз «да», но на этот раз по-русски, и лицо ее при этом выразило страшную растерянность. Я бы даже сказал, несвойственную ей беспомощность.
– Это из американского посольства. Завтра утром будет собеседование. Но я не пойду.
– Почему?
– Потому что это бесполезно, я ничего не поняла из того, что мне говорили, – сказала она упрямо. – И там были вынуждены перейти на русский.
Я знал, что переубеждать, уговаривать ее бесполезно, и лишь заметил: понимать телефонный разговор, когда голос искажен и ты не видишь губ собеседника, – это самое сложное в аудировании. Катя слушала меня недоверчиво, но внимательно.
– А как получилось, что он зазвонил?
– Не знаю. Чудо какое-то.
