Мне позвонила редактор из журнала «Пионер», назвалась Асей и пригласила поехать на пять дней в г. Бежецк с группой писателей и сотрудников журнала «Пионер».
15–16 декабря 1982 г.
Второе наше выступление было в актовом зале камвольного комбината – туда привели детей из школы № 5, которая помещается в маленьком здании, где нет своего зала. Нас в этой школе накормили обедом – рассольник, рыба с картошкой и чай. В школьном вестибюле и коридорах ужасающе воняло мочой. Обшарпанность и запустение, усталые лица учителей и только призывные лозунги на стенах – белые буквы на алом кумаче – сияют как циничная улыбка зрелого социализма. Третье, последнее на сегодня, выступление было в интернате, где живут дети из «неблагополучных» семей. То есть дети, чьи опустившиеся от пьянства родители лишены родительских прав. Маленькие, бледные, жалкие, они сидели в зале, а мы их развлекали с эстрады. Леня рисовал какие-то смешные картинки, читал стишки, я рассказывала байки про медведей. И тоже: старинный, когда-то, видно, богатый особняк, каменный, с высокими потолками, итальянскими окнами, большими комнатами с каминами – все облезло, обветшало, провоняло аммиаком, приняло жалкий, нищенский вид. В вестибюле среди все тех же лозунгов и уверений в преданности родной партии стоит роскошное старинное зеркало в черной резной оправе – случайно сохранившийся обломок чего-то бывшего.
В сущности, сам Фурин и его редакция в каком-то смысле были для меня выразителями этой «красоты» – то был тот клочок пространства или сгусток времени, где страшное совмещалось с уютным и даже прекрасным. Петя Мамонов, который в «Пионере» отвечал за выпуски рубрики «Боевой листок тимуровца», Соня Богатырева, вдова диссидента Константина Богатырева, убитого кагэбэшниками, которая выпускала в «Пионере» рубрику «Кораблик», печатала стихи и рассказы «маленьких читателей», и многие, многие другие, в частности сам Фурин, оставивший нам в наследство эту квартиру. Все они хорошо знали эту советскую красоту.
…В Чертанове у нас практически не было своих вещей. Вещи, то есть некие материальные сущности, обладающие историей, смыслом, сами по себе создающие нечто важное вокруг, стали появляться у нас только потом, после того как мы переехали на Аргуновскую. Ну, были и исключения из правила, конечно.
Старший сын Митя родился там, в Чертанове, в 1985 году. Вокруг него сразу образовались две важные вещи – кроватка и манеж. Но обе они – и кроватка, и манеж – были вещами временного пользования, нам передали их другие молодые родители, а мы должны были передать их следующим молодым родителям, своим знакомым. Кроватка была самая обычная, а вот манеж запомнился – он был квадратный, простой конструкции, деревянный, занимал полкомнаты, с грохотом раскладывался, и Митя любил проводить там время. Он мог просто сидеть и грызть сушку часами, мог ходить, держась за поручни, но никогда в этом манеже не ныл и не рыдал. Такого не было. Манеж – это был как бы его маленький мир.
Были, конечно, там у нас и другие вещи.
Прежде всего, массивный круглый стол с выдвижными панелями (то есть его можно было раздвинуть и сделать овальным), был черный страшно тяжелый эбонитовый телефон сороковых-пятидесятых годов, был такого же возраста платяной шкаф с зеркалом на внутренней части дверцы, наконец была одна секция стенки, которую заказал у плотника когда-то Владимир Абрамович (Асин папа), лет пятнадцать назад, и раскладной диванчик, который купили Асе, когда ей исполнилось десять лет.
