Слава богу, мы теперь жили на Профсоюзной, а каждый москвич знает, что здесь еще в советское время была обойная Мекка – магазины, мелкие лавочки и просто «индивидуальные предприниматели», которые торговали обоями в советское время из-под полы, а сейчас – открыто, с каких-то лотков. Одновременно тут брали краску, нанимали рабочих, у меня вообще было ощущение, что весь город или по крайней мере полгорода находились в состоянии ремонта, обмена, переезда и прочего.
Люди переезжали, менялись, расширялись, обустраивались, и это, пожалуй, был главный сюжет для Москвы в то время.
Скрытый за внешними мрачными событиями, но на самом деле, чуть ли не основной.
Когда все было закончено, стало ясно, что в гостиной у нас все-таки пустовато, и тогда Ася воткнула в большой горшок-кашпо небольшое сухое деревце, а Женя Двоскина покрасила ветки белой краской – на концах ветки были красными.
Некрасивый, но полезный шкафчик в коридоре (не тот, что остался от «евреев», а новый) обклеили остатками обоев растительного «гобеленового» орнамента, которые пошли в коридор, на кухне основным компонентом по-прежнему служил «уголок» из скамьи-сундука, коричневых плинтусов и полок, вывезенный нами с Аргуновской.
Дом рождался буквально на глазах.
Единственное, чего у нас не было, – это кровати. Раньше (приблизительно пятнадцать лет) мы спали на раскладном почти детском диванчике, теперь его отправили в «кабинет», и нам остро нужна была новая кровать. С этим возникла какая-то проблема. Комната была узкая, кровать нужна была полуторная, белый шкаф-купе с зеркалом тоже едва помещался, нужно было еще придумать, как использовать кровать для хранения белья и других разных вещей, одеял и прочего. Везде в мебельных были только дорогие спальни (то есть огромные гарнитуры), а простую узкую кровать было никак не найти.
Наконец, подруга Двоскина, которая в то время была нашим добрым ангелом, нашла подходящую кровать белорусского производства на какой-то то ли 17-й, то ли 25-й Парковой улице, и я поехал туда.
Это, разумеется, был последний экземпляр, я отсчитал деньги дрожащими руками и вышел в поисках грузовика.
Грузовик стоял буквально за углом, водитель помог мне кровать погрузить в кузов (она представляла собой несколько отдельных упакованных ящиков) и предложил залезть в кузов самому.
Никогда не забуду, как я ехал домой, на Профсоюзную, через всю речку Яузу на грузовике. Горбатые мостики, старые набережные, по реке тогда еще плавали катера, деревья грустно склоняли голову к воде. Я выглядывал из кузова, раздвигая брезентовые шторки. Было красиво.
Дома я стал читать инструкцию по сборке – и охнул.
Стало понятно, что без соседа Вити мне не справиться. Надо было звать его на помощь. Мы в последний раз переночевали на диванчике в кабинете. Утром Ася приготовила полный обед – суп, жаркое, салат, компот, и вот я позвонил ему в дверь.
Нельзя сказать, что Витя воспринял мое предложение с какой-то радостью или даже готовностью. Нет.
– Слушай, – сказал он несколько озадаченно. – Я попробую, но вообще… черт его еще знает, что там за конструкция.
Следующие три или четыре часа Витя провел в битве с кроватью белорусского производства и с инструкцией по ее сборке. Он шипел, кряхтел, ругался, глаза его в очках с большими диоптриями наливались кровью. На это было страшно смотреть.
– Кто это пишет? – орал он, пытаясь разобрать язык инструкции и логику действий.
Витя по профессии был инженер по технике безопасности.
Я не автомобилист и не знаю, сравнимо ли было это занятие с такими советскими развлечениями, как «перебрать мотор» или «поставить карбюратор» на какие-нибудь там старые «жигули», но мне кажется – да, вполне сравнимо.
Наконец Витя закончил, весь в поту и в мыле, кровать складывалась и раскладывалась, все многочисленные гайки были привинчены, болты закручены, ничего не скрипело, все прекрасно работало.
Я мысленно поблагодарил Бога и Витю. Шансы были не так уж велики.
В процессе битвы с кроватью был страшно поцарапан отциклеванный, свежепокрытый лаком пол. Глубочайшая царапина осталась навсегда.
Затем Витя с удовольствием съел обед, переходящий уже в ужин. Мы снова горячо его благодарили, понимая, что обед – не совсем равноценная замена такому тяжелому труду.
Все эти три или четыре часа я пытался Вите помогать, то поддерживая кровать в нужном положении, то налегая плечом, то подавая запчасти, но все это была ерунда. Витя собрал кровать практически один. Ася все эти три или четыре часа просидела на кухне, горестно оперевшись подбородком о ладонь и ожидая конца эпопеи.
В общем, в каком-то смысле это был подвиг.
Спина у Вити после подвига долго побаливала.
…На следующий день Витя снова пришел за книжкой. Иногда он приходил и за чем-то хозяйственным (соль, спички, подсолнечное масло), но чаще все-таки его интересовали книжки и кассеты.
