О том, как провел Тимошин свои последние годы, Лева рассказал мне много позже. Теперь я понимаю, что в тот раз, когда мы ездили в Марьино, его жене (то есть вдове) Жене не захотелось все это рассказывать, чтобы не ломать атмосферу встречи – добрую и нежную. А может быть, она еще сама не знала тогда всех подробностей.
Все подробности до сих пор и мне неизвестны, поэтому рассказ мой во многом будет построен на образах.
А как было на самом деле – я, конечно, не знаю…
К середине девяностых, а в особенности после дефолта, у Тимошина постепенно исчезли занятия.
Женя рисовала, лепила, что-то продавала, как-то перебивалась, короче говоря, ей было нужно зарабатывать на жизнь. И она пыталась.
Игорь окончательно ушел из всех мест, где он еще мог продавать свои изделия, в частности витражи и инкрустированные шахматы, – из Битцы, из Измайлова, да и делать их он перестал. Женя пыталась ему помочь с клиентурой, но не смогла.
Игорь перестал работать.
Наконец, обнаружился и такой вектор его интересов – он подружился в своем дворе с какой-то сомнительной компанией, ее основу составляли люди, которых в Москве называют синяками (по испитому, синюшному цвету лица), или бомжами, что совершенно неправильно. Дворовые бомжи – это просто москвичи, у которых есть, конечно, и жилье, и прописка (хотя не всегда), в общем, это не то что бездомные, ночующие на теплотрассе или где-то еще. Это вполне себе сознательные жители, очень часто они занимаются каким-нибудь полезным делом: нанимаются в автомойку к дагестанцам на простые физические работы, часами сидят возле костра, обсуждая новости, – ну в общем, как-то сознательно живут.
В такой компании, как правило, может быть женщина со следами былой красоты и мужчины невероятной удали и богатырского здоровья.
Словом, с одной такой компанией Игорь и подружился. Прямо у себя во дворе.
С Женей он к тому времени уже не жил.
Поначалу Тимошин просто сидел с «ребятами» во дворе, общался часами, потом стал звать к себе, там можно было выпить и закусить спокойно, не на морозе, потом он стал распродавать свою обстановку.
Ну а потом случилось что-то окончательное. Что именно – я не знаю. Думаю, просто у человека остановилось сердце.
Ходит среди его знакомых история, что якобы кто-то когда-то видел его на паперти у церкви, с пластмассовым стаканчиком для подаяния, но я в это не верю. Может быть, он просто сидел у церкви и пристально смотрел на проходящих мимо людей, это может быть. Но милостыню он бы не стал просить никогда.
Во что я верю чуть больше – что Игорь влюбился во дворе в какую-то неопределенного возраста бомжиху со следами былой красоты и решил спасти ее от злой судьбы. Он был влюбчив, и это, конечно, совершенно в его духе. Хотя точно и этого я, конечно, не знаю.
Вспоминая Тимошина, я представляю его в разных местах, он как бы растворяется в солнечном (обязательно солнечном) воздухе московской осени, сливаясь окончательно с дорогим для меня городом.
Вот он идет, упрямый и встревоженный, своим длинным шагом по 5-му Новодмитровскому проезду, мимо хлебозавода, в его холщовой сумке пара рукописей, в ксивнике – паспорт на случай встречи с милиционерами (они всегда очень подозрительно на него поглядывают), кругом ярко-желтые листья и девушки в коротких платьях, это такой удивительный мир московской осени, короткий, как вздох, и Тимошин улыбается.
Вот он гордый стоит среди осенней Битцы, продавая своих уродливых зайцев и котов и желто-синие витражи, и расслабленные, спокойные люди обтекают его, как вода, и он смотрит куда-то поверх голов, попивая свой горячий чай.
Вот он сидит во дворе, среди своих новых друзей, страшных как смерть, и кругом его родной мир – беседки, лавочки, палисадники и клумбы, тополя и клены, бетонные девятиэтажки, родные окна, каждый человек ему тут близок и понятен. И тоже солнце, и тоже облегающий его душу свет.
Единственное, в чем я не уверен, – что Тимошин спокоен во все эти моменты. Нет, неукротимый дух сопротивления, неверия или недоверия к обычному уставу нашей жизни не дает ему насладиться мгновением.
Проникаясь солнцем, он не забывает думать о том, как же неправильно устроен этот мир.
Несправедливо и неправильно.
Прошло еще какое-то время, и я снова попал в Марьино. Мне кажется, это был 2014 или 2015 год, митинг «сторонников Навального». Олег Навальный сидел в тюрьме, Алексей был на свободе, еще не было ощущения, что все кончилось, наоборот, казалось, что все только начинается.
Митинг согласовали именно в Марьино, и Алексей очень обижался, что не все, кто мог бы, собираются ехать в такую даль. «Во-первых я там живу, – говорил он, – что за снобизм, а во-вторых, что это вообще за аргумент: “а где я там машину поставлю”? На метро ведь можно доехать».
Мы пошли с моим другом Андреем А. На предыдущей станции нас встречали волонтеры и давали бумажку со схемой прохода. Идти было минут двадцать. Между высокими домами. А может, и полчаса.
Растянувшейся тонкой цепочкой мы шли от предыдущего метро, искоса посматривая друг на друга.
