Видеомагнитофон появился у Вити не сразу, через полгода после меня, поэтому сначала были только книжки – он перебрал практически всю мою библиотеку. Философские книжки (которые я и сам не читал) или книжки про политику Витя не любил. Исторические или мемуары брал охотно. Десяток или два имевшихся у меня детективов прочел жадно, быстро, но очень низко оценил их качество, особенно Дашкову и Маринину, случайно валявшихся на подоконнике.
Классику он брал далеко не всегда. «Да это я читал!», разочарованно говорил Витя, а память, очевидно, у него была хорошая; с другой стороны, что-то из классики «не пошло». Но постепенно, ряд за рядом, он перебрал на моих книжных полках все: зарубежную литературу, «Литпамятники», отдельные тома «Библиотеки всемирной литературы», Томаса Манна и Генриха Манна, Дюма и Вальтер Скотта. Современные русские книжки у него как-то не шли совсем. Кроме Войновича с Довлатовым.
– Понимаешь, – говорил он, сидя у нас на кухне или стоя в прихожей с книжкой в руках, – очень скучно жить. Надо хоть чем-то голову занять. Библиотека для меня спасение.
Очень часто он спрашивал – а читал ли я сам ту или иную книжку? Я не хотел врать, и очень часто честно отвечал, что нет, не читал.
– Ну а как же ты библиотеку собираешь? – недоумевал Витя.
– Понимаешь, – говорил я ему, – это такой материал мне на будущее, пригодится для чего-то, а так ведь я много пишу, редактирую. Работаю, в общем, очень много времени на это уходит.
– Да, у тебя есть работа, – грустно говорил в ответ Витя. Он уже знал, что я журналист. – А у меня работы нет. Завод закрыли, давно уже. Не знаю, чем голову занять.
…Раз за разом возвращаясь к этой теме, он делал это как-то нейтрально, без каких-либо оценок текущей действительности, но я все равно часто испытывал перед Витей чувство вины.
Витя, конечно, был типичный русский человек «без завода», вроде бы совсем не вписавшийся в новую структуру жизни. Его электромеханический завод, где он работал инженером по технике безопасности, давно закрылся (так он говорил), и Витя очевидно был стеснен и в деньгах, но главное – ему нечем было заполнить освободившееся время.
Исключение составлял лишь короткий московский купальный сезон. Летом Витя брал плавки и уезжал на целый день в Серебряный бор. Других активных развлечений, по-моему, у него не было вообще.
Иногда Витя приходил и по другому поводу (раздавалась тревожная и слегка раздраженная соловьиная трель).
– Слушай, – говорил он, – ты не можешь найти мне учеников?
– Каких учеников? – интересовался я.
– Ну… я подтягиваю всяких балбесов по физике, по математике, – объяснял мне Витя. – Помогаю им задачи решать, объясняю основные вещи. Сейчас в школе сам знаешь какая обстановка. Учат плохо.
Витя, разумеется, не брался готовить учеников к поступлению в вуз, это было слишком ответственно и вообще требовало, как сейчас говорят, «коррупционной составляющей», нет, он просто готовил к школьным экзаменам шести-, семи- и восьмиклассников, тех, кто просто не мог получить нормальные годовые оценки. Делал он это эпизодически, и это приносило ему совсем небольшой доход, но давало ощущение «статуса» и, главное, занимало его время. Вообще проблема пустого времени была, как мне казалось, тогда для него главной.
Найти учеников для него я никак не мог (некоторое время он занимался то ли с Митей, то ли с Сашей, но продолжалось это недолго).
…Часто какой-то внутренний вопрос по поводу Вити мучал меня, я не мог найти на него ответ. Верней, и ответ, и вопрос – они уходили куда-то высоко, теряясь в очертаниях глобальных перемен.
Ведь, вообще-то говоря, найти работу в Москве тогда было можно, даже в самые лихие девяностые. Такое, как Витя, переживали многие, скорее даже большинство. Советский «завод» (в глобальном и экзистенциальном смысле) действительно закрылся или влачил жалкое существование, людям приходилось искать что-то другое. У кого-то что-то получалось, кто-то претерпевал тяготы, но все равно не сдавался.
А вот Витя ничего не искал. Он с самого начала похоронил для себя эту возможность – не знаю почему. Причем, что интересно, его внутренний «отказ» не был идеологического или морального свойства. Во-первых, он был инвалид, сильно хромал, ездить или ходить куда-то далеко ему было трудно, невозможно, какой-то простой физический труд (вахтер, охранник, грузчик) – это тоже было для него не то что унизительно, но просто физически тяжело. Он попробовал и не стал.
Эпизодически натаскивая учеников «по физике и математике», пытаясь чинить какие-то старые приборы (от стационарных телефонов до СВЧ-печей, они валялись у него в прихожей какой-то кучей со спутанными проводами), Витя начал потихоньку приспосабливаться к жизни, где, в сущности, не имел никаких постоянных занятий, – и боролся с этим тягучим и долгим временем просто один на один.
Впрочем, тут тоже имелись некие особые обстоятельства, и к ним я еще вернусь.
