К Вашему списку из двух имен можно было бы добавить еще и Станислова Лема. Он тоже признавался, что предпочитает начинать текст нового произведения, ничего толком не зная о его содержании, – по крайней мере, «Солярис» его писался именно так. Но сам же Лем отмечал, что такая методика неизбежно приводит к ненужному разрастанию стартовой главы, – слишком много слов приходится пустить в ход прежде, чем автору становится ясно, «про что кино». Мы опробовали оба возможные подхода и решительно остановились на таком порядке, когда основные контуры сюжета заготавливаются заранее, основные черты героев намечаются и – главное! – придумывается концовка вещи. При таком порядке никакой «лишней» работы не производится, отклонения от задуманного, разумеется, иногда возникают, но при этом носят не стратегический, а, так сказать, тактический характер и легко преодолеваются по ходу дела, движение вдоль сюжета к намеченной заранее концовке осуществляется самым естественным путем, как некое «провешивание от и до». Если же случается кризис, – задуманный сюжет рушится необратимо, то и это, в конце концов, не беда. Это просто означает, что возникла необходимость в УЛУЧШЕНИИ сюжета: старый перестал нас удовлетворять. К счастью (или к несчастью?), кризисы случаются редко. Они чрезвычайно мучительно переносятся, но зато означают, что удалось добиться существенного улучшения сюжета, а это очень и очень нелегко. Я не верю в существование (априори) множества сюжетов, из которых надлежит выбрать лучший. И точно так же не верю я «в единственно верное и самое точное слово», которое, якобы, автор должен найти. Точных слов – много, а точных сюжетов – раз-два и обчелся. Советую всем начинающим взять это наблюдение на заметку.
Здравствуйте, Борис Натанович. 9 января я задал Вам вопрос о степени Вашей эмоциональной вовлеченности в судьбы героев Ваших книг в процессе написания этих книг. Вы ответили в том смысле, что для всех Ваших знакомых авторов процесс написания книги – это бой на выживание, и здесь не до сантиментов и сладких слез, хотя возможны и исключения. А как же, в таком случае, чувства маленького мальчика, ждущего маму в холодном ленинградском подъезде из «Поиска предназначения»? А как же «злобные псы воспоминаний» и «подлый охлест по лицу» из «Волны гасят ветер», когда Максим Каммерер узнает, что теряет Тойво Глумова? А как же заключительные два абзаца из «Миллиарда лет» (окольные тропы)? Не верю я, хоть режьте, что ТАКОЕ можно было написать, не пропустив через сердце. Вот именно про эти три момента Вы мне ответьте, Борис Натанович: исключения это или нет? Дальше. А как же пушкинское: «Татьяна, милая Татьяна, с тобою вместе слезы лью»? А как же живые картинки, которые видел и записывал на бумагу герой «Театрального романа» Булгакова? А как же Багрицкий (И петь, задыхаясь, на страшном просторе...)? А как же струнка от сердца писателя к сердцу читателя? Неужели писатель – это факир, который играет на дудочке перед змеей? Та раскачивается в экстазе, а факир думает об аренде за помещение и о том, что чалма не по погоде...
