Офисная война (ЛП) полностью

Спустя десять лет я настолько привык к панораме Лондона, что начал снова обращать на него внимание только тогда, когда приземлился в Милане и скайлайн Лондона больше не был передо мной. Это с достаточной степенью точности подводит итог моей жизни до этих пор.

Дверь Гецци Брамбилла с грохотом закрывается, выплёвывая моего нового коллегу из кабинета босса.

Цыпочка из кафетерия.

Камилла.

Она выходит в коридор, расправляет платье и бросает на меня взгляд, похожий на выпад меча. Словно я нанёс ей непоправимый вред. Затем обгоняет меня и направляется в коридор.

Я поправляю манжеты рубашки и следую за ритмичным стуком её каблуков по светлому деревянному полу.

Мы проходим мимо буфетной зоны, зоны с подвешенными к потолку гамаками и ковром из искусственной травы, и прибываем к месту назначения. Камилла медленно опустошает свои лёгкие, а затем решается и с силой поворачивает дверную ручку. Я блокирую дверь, прежде чем та успевает за ней закрыться, и проскальзываю внутрь.

Огромное окно выходит на Порта Гарибальди, заливая комнату светом.

Я думал, что кабинет будет больше.

Для двух менеджеров эта комната по размерам скромная. Рассматриваю светлого цвета ковролин, два подходящих пуфа, шкаф для хранения документов и два письменных стола, стоящих рядом и соединённых вместе. Это уютное местечко, как и всё остальное, но здесь есть нечто большее. Личные данные о людях, которые трудились там до сих пор.

Я продвигаюсь к тому, что только что стало моей базой, и подавляю весёлую гримасу.

Моё место превратилось в детскую вечеринку.

Рядом с подносом с лакомствами, которые Камилла купила в кафетерии, выделяются отвратительного вида напиток и веганский капучино. На стене, над эргономичным креслом, приколотые сбоку на нитке висят воздушные шарики, из которых складываются слова «С возвращением Беа».

— Как мило, ты приготовила мне приветственную вечеринку. Жаль, что с именем ошибка.

Обычно мой завтрак ограничивается ристретто, но возможность обозначить позиции и провести чёткую линию разграничения подаётся мне на подносе. Я беру шоколадное пирожное и театрально откусываю от него, прежде чем вернуться к изучению Камиллы.

Моя коллега на грани нервного срыва.

Она сжимает руки на уровне бёдер, лицо искажено от эмоций и ничего не делает, чтобы усмирить своё неровное дыхание.

Занятия йогой — пусть и тантрической — не принесли ей особой пользы.

— Т-ты…

Я приподнимаю одну бровь.

— Я?

— Ты знал, что я работаю здесь!

— Да. — Я откусываю ещё кусочек и доедаю шоколадную косичку, затем беру со стола салфетку и тщательно, один за другим вытираю кончики пальцев. — Шнурок и бейдж с логотипом компании. Что касается твоей роли, напротив, ты проболталась сама.

Камилла прижимает руку к груди, сжимая пальцы вокруг магнитной карты, которая качается у неё на шее и не сводит с меня глаз. То, как коллега смотрит на меня (словно я воплощение дьявола, который спустился на землю, чтобы разрушить её жизнь), приводит к умилению.

Я бросаю салфетку в корзину.

— Ну же, Камилла, не смотри на меня так зло, иначе я подумаю, что больше не нравлюсь тебе.

— А мне и не нравился ты и твой образ жизни миланской элиты! — контратакует она. — Я проявила любезность, потому что ты казался отчаявшимся!

Конечно. Я буду настолько любезен, что дам ей десять секунд на размышление о том бреде, который она только что произнесла. И тем временем осматриваюсь. На полу стоит не очень здоровый фикус. А на месте, где два стола соприкасаются, я замечаю стопку цветных бумажек для записи, на которой возвышается сувенир — обломанная Эйфелева башня.

Но что действительно привлекает моё внимание, так это фотографии, висящие на стене под гирляндой. Их три, и на них изображены вместе одни и те же две женщины.

Я никогда не видел крашеную блондинку, но другая — моя новая коллега. На первой фотографии они обе в строгих костюмах перед экраном проектора на выставке. Вторая — одна из тех классических групповых фотографий, которые загружаются на сайт компании: они в конференц-зале Videoflix, в центре кадра, и их окружают около десяти человек с пластиковыми улыбками.

Последняя фотография, однако, имеет совершенно иной характер. Никакого официоза. Они сидят вдвоём за столом в полумраке паба, под рядами лампочек, свисающих с потолочных досок. Это старая фотография; моя коллега одета в простую футболку с символикой рок-группы, её глаза сияют, а другая обнимает Камиллу сзади, упираясь подбородком во впадину плеча, и поднимает пиво в сторону объектива.

— Я не миланец.

— Прошу прощения?

— Ты сказала «образ жизни миланской элиты», — цитирую по памяти. — Я не миланец.

— А я из провинции, не тупая. Держу пари, ты живёшь в Ситилайф, и твой половичок граничит с половичком знаменитости из Instagram.

— Это не делает меня миланцем, — повторяю я, стоя спиной к галерее воспоминаний двух подружек, — я венецианец.

Эта информация дестабилизирует её. Неудивительно. Я потерял свой акцент за годы (слишком долгие), жизни за границей. Я говорю на английском лучше, чем на родном диалекте.

— А венецианская элита есть?