«Каково же мое предназначение в этом мире, черт возьми», — думаю я.
В автобусе до меня доходит, кого же напоминала весь вечер Кэрол Купер. Мою мать! Нет, не мою родную мамашу. Она — копия матери, которую я выдумал: той эксцентричной сумасшедшей, проживающей в Палм-Бич, разъезжающей на каре для гольфа марки «Мерседес» и завещавшей все наследство своим собакам.
По какой-то причине автобус в ту ночь раньше уходит с маршрута, и мне приходится выйти в районе Тридцать четвертой улицы. Для января стоит не такая уж и холодная погода, и я решаю прогуляться до дома пешком.
Когда я прохожу мимо дома Марджори, в моей памяти тотчас оживают картинки того, что происходило в ее квартире, с безумными криками, прыжками, рычанием и стонами. Если Голда Меир и джазовый пианист Телониус Монк удостоились того, что их именами названы улицы, если писательница Уилла Кэзер и У. X. Оден заслужили памятные доски на домах, в которых они когда-то проживали, то на доме Марджори непременно должна быть повешена бронзовая пластинка с выгравированными словами:
Между прочим, у нее в гостиной горит свет.
Шальные мысли вихрем проносятся у меня в голове: сейчас позвоню ей, напрошусь в гости, она откроет дверь, я бухнусь перед ней на колени, она свирепо запустит руки в мою шевелюру и…
Несмотря на то что я вряд ли решусь на подобное — хотя на самом деле мне очень этого хочется, — я начинаю шарить по карманам в поисках четвертака.
И тут я вижу, как Марк Ларкин в десяти метрах от меня переходит проспект с западной стороны на восточную.
На нем обычная, не рабочая, одежда: мешковатые и очень короткие хлопчатобумажные брюки, пиджак «Трипли Фэт Гуз», куртка и кепка «Ред Сокс».
Онемев, я замираю на месте, и четвертьдолларовая монетка пляшет на кончиках моих пальцев. Я начиню задыхаться от выхлопных газов, хотя движение в этот час несильное.
Марк Ларкин входит в подъезд Марджори, так и не заметив меня.
От потрясения из моей груди вырывается то ли писк, то ли стон, то ли хныканье, то ли вопль. Сколько себя помню, это был самый грустный, самый жалостливый, самый одинокий и безрадостный звук, какой я когда-либо издавал.
(Не может быть, чтобы она звала его «Парнем», «Красавчиком», «Пройдохой» или «Ковбоем», потому что он не подходит ни под одно из этих прозвищ. Но, опять же, подходил ли я?)
Да, у меня, определенно, член вместо головы: я не должен был даже помышлять о том, чтобы броситься на колени на пороге ее дома и прижаться к ней лицом. Да, я недалекий человек: с какой стати я решил, что громкие хлопки от соприкосновения ее бедер с моими ушами должны быть самым ярким впечатлением моей жизни?
В ту ночь я вернулся домой и плакал, уткнувшись лицом в подушку.
Накануне вечеринки разгулялась суровая февральская снежная буря со снежными молочными завихрениями на темно-сером небе, напоминающими разводы на классной доске. «Версаль» всегда проводит в «Пернети», маленьком французском ресторане на первом этаже, с большим танцзалом на втором, расположенном на безымянной боковой улочке в районе Флауэр.
Я побывал в «Крукшэнкс» и прилично потратился на новые костюм и рубашку, зная, что другие приглашенные растрясут кошельки гораздо больше. Есть ли какая-нибудь другая компания, в которой одежде уделяют больше внимания, чем в «Версаль паблишинг инкорпорейтид»? Вряд ли, так как сотрудникам «Версаля» полагается всегда быть отменно одетыми, раз уж мы являемся мировыми Официальными Торговцами Вкусом. Это равносильно тому, как редакторы «Уайн Спектатор» пьют только хорошие вина.
Собравшись подняться по широкой лестнице в танцзал, я замечаю нарядную и красиво причесанную Лиз Чэннинг, одиноко сидящую на первой ступеньке и воюющую со своим черным сапожком. Она колотит каблуком в стену, ругая сапожок грязным сукиным сыном, яростно жует жевательную резинку (ее способ бросить курить) и надувает пузыри.
— Что случилось? — спрашиваю я.
— Черт бы его побрал! — раздраженно говорит она. — Зак, ты не захочешь подняться туда наверх, поверь мне.
— Почему же? — Я беру у нее сапог и осматриваю его.
— Там обычный ритуал… все в черном, воняют парфюмом и ведут себя так, словно они пупы вселенной… Ему конец, — добавляет она, забирая у меня сапог.
Я спрашиваю ее, не собирается ли она вернуться наверх.
— Да, конечно, босиком! — отвечает она.
Я оставляю ее на лестнице ругаться на чем свет стоит и колотить сапогом об стену.
