Бо́льшую часть вечера мы говорим о «Версале». Джимми Купер — главный юрист корпорации. Он отводит судебные иски, подает судебные иски, улаживает судебные иски, он имеет дело с рекламодателями и наемными служащими, с оскорбленными и пострадавшими. При наличии миллиона наших читателей недостатка в таковых нет: судятся из-за того, что заработали аллергию из-за туши для ресниц, разрекламированной «Эпил», или потому, что сочетание тонального крема и румян, по утверждению их юристов, вызвало крушение их браков; мужчины подают иски на то, что потеряли работу, вняв совету относительно стильной одежды, опубликованному в журнале «Мэн» («Когда полоски и клеточки уживаются рядом»). Время от времени на нас подают в суд даже из-за гороскопов. Джимми Куперу приходится приводить всех этих людей к правильному пониманию вещей, он просто создан для этого — с челюстью, напоминающей мыс Гибралтар, и большими кулаками. (И его голос громыхает так, что кубики льда в наших стаканах с водой звенят, когда он говорит.) Почему он стал юристом издательской компании «Форчьюн 500», я не знаю. Обычно такие люди (с бочкообразной грудью, в двубортных костюмах и пальто из верблюжьей шерсти, в мягких фетровых серых шляпах, в белых шелковых шарфах и с оскалом на миллион долларов) становятся главными советниками мафиозных кланов и присоединяются к кругу лиц, именующих себя Джимми — зубило или Вик-кит.
— Айви рассказала мне, что вы выросли в доме, в котором когда-то жил кузен Резерфорда Хейса, — обращается ко мне ее мать, склоняясь над своими ростками бобов, и доверительно сообщает: — Резерфорд Хейс приходится мне родственником.
Она говорит это таким тоном, как будто он находится рядом, за соседним столом, как будто она лично с ним знакома… и я замечаю, что она опустила срединный инициал.
— Не надо снова, Кэрол, — обрывает ее Джимми Купер, отправляя таким образом мое дотошное десятиминутное изучение соответствующего сайта псу под хвост. — И что ты без конца говоришь о нем? Резерфорд Б. чертов Хейс.
Он снова занимается пищей, застрявшей в зубах, резко всасывая воздух и цвикая на весь ресторан. Похоже на то, будто он подманивает птиц. (Интересно, что-нибудь из еды прошло дальше его зубов?)
Они расспрашивают меня, но мне даже не особенно приходится врать. По сравнению с «ботаниками» и озадаченными угревой сыпью юнцами, которых Айви приглашала домой, когда училась в колледже и старших классах средней школы, я довольно-таки серьезный субъект. Это один из немногих случаев, когда быть помощником редактора в журнале с тиражом свыше миллиона экземпляров является достижением само по себе. Они продолжают пытать меня, задавая каверзные вопросы и пытаясь определить, какое у меня будущее, является ли моя звезда восходящей или уже достигла зенита. Вот тут-то мне и приходится лгать (хотя, может быть, у меня еще есть шансы на успех, даже при отсутствии видимых достоинств).
Это на редкость спокойный ужин… за исключением момента, когда я попросил прощения и удалился в туалет, где спустя несколько секунд ко мне присоединился Джимми Купер. Там было четыре свободных писсуара, но он выбрал ближний, справа от моего.
Потом мы возвращаемся к ним домой. Я впервые в высотном жилом доме на Парк-авеню, не считая дней, когда разносил кипы бесплатных газет по подъездам. И мне тут очень нравится. Потолки как в соборе, искусная лепнина, сводчатые коридоры, альковы в стенах, четыре ванные комнаты на четверых жильцов (у нее есть брат)… это невероятно.
После отличного ужина мы выпиваем еще по рюмке в гостиной. Я уже на «автопилоте», но пока вроде веду себя прилично. Айви, в синем платье и с волосами, заплетенными в косу, просто красавица. В какой-то момент ее мать отправляется в ванную комнату, должно быть, затем, чтобы припудриться. С ее уходом настроение Джимми Купера неуловимо меняется, и я начинаю немного нервничать: он заводит разговор о Дугласе Дэвисе (издателе «Мэн»), называя его «тупым педерастическим бесхребетным хером, которому следовало бы хорошо вправить мозги, и чем сильнее, тем лучше». Я откидываюсь на спинку кресла и размышляю над тем, как из Айви Купер вышло такое прелестное создание, несмотря на предков в виде злобного питбуля и напудренной афганской гончей? Может, у нее раздвоение личности, и я просто никогда не видел другой Айви, грызущей мебель?
Когда она провожает меня, я замечаю, что у них в шкафу, стоящем в фойе, — да, у них есть фойе, и оно больше, чем моя спальня, — полным-полно всяких меховых вещей… шиншиллы, соболя, лисы. Я готов залезть внутрь и лечь спать на полу, позволяя им щекотать мое лицо.
Мы заходим в угол, и Айви спрашивает меня:
— Ну?
— Я все ждал, когда же он задушит меня.
— Нет, сегодня он просто познакомился с тобой и примерился. Он убьет тебя в следующий раз.
— А что, должен быть следующий раз?
Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее на ночь, и она кладет голову мне на грудь. Мы стоим обнявшись и смотрим на поток машин, бегущих по Парк-авеню в обе стороны, на пар, поднимающийся из канализационных люков, на роскошные дома с портье в генеральской униформе.
