- Омони, хватит уже! – прикрикивает почтительный сын, я быстро сую ему под нос полную кружку, приказав одними губами: «заткнись и пей!» Обнаруживаю, что стою перед Ючоновскими родственницами, как виноватая прислуга, но сесть некуда, разве что высокий табурет принести от стойки. Ючон сдвигается в своем одеяле-коконе, приглашающе похлопывает ладонью по дивану, я опускаюсь рядом…
И по тому, как женщины переглядываются, понимаю, что совершаю ошибку. Но не метаться же теперь по всей комнате в поисках более
Хальмони делает пару глотков, одобрительно кивает:
- Отвар от простуды?
- Да. Там еще имбирь и немного женьшеня добавлено…
- Вы вместе работаете?
- Это моя сонбэ Ким Минхва, - вставляет Ючон, - так что будьте повежливей, а то она потом на мне отыграется!
Бабушка пристукивает палочкой:
- Помолчи-ка, мальчишка!
- То я ей взрослый мужчина, то мальчишка! - бурчит внук, но умолкает. Ого, кажется, нашелся человек, который может заткнуть даже Ким Ючона! Присматриваюсь к бабуле внимательней. Если ее… дочь? невестка?.. вся из себя в каннамском стиле, эта типичная хальмони: из тех, что ранним утром торопятся в парк заниматься гимнастикой и ожесточенно торгуются на рынке за каждую вону. Разве что без традиционных широких цветастых штанов-блузы и крутой завивки на голове. Белоснежные волосы уложены волнами, глаза за стеклами очков в золотистой оправе поблескивают, цепкие.
- То есть ты старшая коллега Ючона? Молода для менеджера по персоналу…
- Я еще не в штате, стажер, как и ваш внук. Просто пришла в компанию пораньше.
- И как он там работает?
Покосившись на притихшего хубэ, злорадно подмигиваю ему правым, не видным женщинам глазом: сейчас я все-е выложу! Но отвечаю дипломатично:
- Поначалу были некоторые сложности, но вы же понимаете, для новичка это нормально. Сейчас Ючон отлично со всем справляется.
Кажется, или со стороны хубэ доносится вздох облегчения? Так боится своих родственников? Его матушка пренебрежительно фыркает:
- А с какой это стати нашего Ючона учит какой-то новичок? В таком возрасте – и все еще стажер? Чем же ты тогда занималась раньше?
Еле удерживаюсь от напоминания, что ее дорогой сыночек, ненамного меня младше, вообще вышел на работу впервые в жизни. А она сама, похоже, никогда и нигде. Мысленно пожимаю плечами: да что мне за дело, как меня оценивает Ючоновская семья?
- Училась. Работала.
- А… - кажется, сейчас будет следующая ехидная реплика, но хальмони обрывает раздраженную женщину:
- Помолчи-ка, мама Ючона! Значит, мой внук заболел, и начальство послало тебя его проведать?
Не сообразив подтвердить эту версию, удивленно возражаю:
- Почему «начальство»? Я сама, я же его сонбэ! Ючон сказал, дома никого и лекарств никаких, вот я после работы и заехала ему отдать… Еще привезла, – киваю в сторону кухни, - кашу и супчик на утро. Но раз вы здесь, - вновь делаю попытку ретироваться, - я, пожалуй…
Но старушка опережает меня: неожиданно шустро поднимается.
- Мы уже уходим.
- Но… - теряюсь я.
- Но, омони… - начинает и розовая родительница, однако бабушка опять воинственно пристукивает палкой – может, та нужна ей не для опоры, а для устрашения? – и с нажимом повторяет:
- Мы
Надувшаяся Суок хватает свою сумочку (стоимостью с мою годовую зарплату, а то и больше) и тоже направляется к выходу. Моргая, гляжу им вслед: узнали, что ребенок болен, и преспокойно сваливают? Уже начинаю верить, что Ючону никто никогда не готовил…
- А Минхва остается? – кидает от двери родительница, я спохватываюсь:
- Нет-нет, зачем же? Ючону уже лучше, лекарства и еда есть…
- И нисколько мне не лучше! – капризно заявляет хубэ. – Мне
Трогаю его лоб. Уже не такой горячий: лекарства подействовали или семейная свара. Заметив новую многозначительную переглядку, отдергиваю руку, словно обжегшись. Говорю подчеркнуто деловито:
- Выпей на ночь таблетки, я оставила на столе, и чаю пей побольше. Завтра с утра обязательно поешь супа, он должен быть еще горячим. Руководитель Ли разрешила тебе взять отгулы за
- Сладких снов, Минхва-сонбэ, - печально говорит парень. Выходя за очень неторопливыми сейчас женщинами (желают проследить за нашим нежным расставанием?), кидаю на него прощальный взгляд. Ючон сидит на диване, придерживая на груди одеяло, и смотрит нам вслед больными глазами. Такой… одинокий. Давя в себе жалость перекладываю ответственность на удравших родственниц – деловито интересуюсь уже в лифте:
- Ючон говорил, в детстве много болел. А воспаления легких у него бывали? – подразумевая: всё меня допрашивали, вместо того, чтобы самочувствием парня поинтересоваться!
- «Много болел»? – переспрашивает родительница, словно впервые об этом слыша.
Что, хубэ опять соврал? Продолжаю уже не так уверенно:
- Ну да, он говорил, что даже в Европе лечился…
Новая переглядка, что ж ты будешь делать, они вообще разговаривать умеют или только мыслями обмениваются? Хальмони смотрит на меня задумчиво: