Марат встал к окну, затянулся сигаретой. В стекла бился вечный монгольский ветер – как замерзший пес, просящийся в теплый дом.
Интересно: если пустить его погреться, у него хватит силенок в благодарность отнести ответное письмо на Кубу?
Очередной выводок крысят разбежался, унесся во взрослую самостоятельную жизнь. Подвал опустел, не слышно стало детского писка и возни, из гнезда потихоньку выветривался запах молока. Крыса Бурька обнюхала заботливо сложенные в детском углу тряпочки и кусочки бумаги, смешно шевеля острым носом и посверкивая бусинками глаз. Чихнула. Отбежала к маленькому и пыльному окошку в ладонь.
Здесь лежало единственное ее богатство, принесенное из мусорного контейнера. Бурька и сама не понимала, зачем притащила домой эту металлическую колючую штуку – ведь не сорока она, в самом деле, и не ворона, чтобы собирать в гнезде всякую блестящую дрянь. А вот, поди ж ты – упала вещичка на сердце, зацепила.
Раз в день солнечный свет падал как раз на странную штуковину – и в потолок упирался преломленный волшебный луч изумрудного цвета, мрачное затхлое помещение вдруг становилось похожим на зал сказочного замка. Эта картина почему-то волновала Бурьку, будила в ней какие-то странные, совсем не крысиные мысли и видения.
И хотя грызунам днем полагается спать, Бурька каждый раз терпела, ждала этого мгновения, когда светило ударит в изумрудную сережку.
Вот и сейчас крыса полюбовалась игрой зеленого луча. Умиротворенная, устроилась в гнезде, затихла. Засыпая, подумала, что черный пасюк из соседнего подвала – очень даже симпатичный. Шерсть у него ухоженная, блестящая, холеная, а тело – большое и сильное.
А то, что он имеет дурную привычку жрать собственных детей, – так можно перевоспитать.
Самка всегда добивается своего, если очень хочет.
Гоецэцэг очень любила эти прогулки по степи вместе с папой. Они долго ждали, когда пройдет пылящая автомобильная колонна, – русские вывозили технику, отправляли эшелоны в Союз. Вывод войск был в самом разгаре. В кабине одной из машин блеснули очки командира второй роты капитана Викулова. Рядом с Серёгой в кабине сидела жена Татьяна.
Хамба, кряхтя, уселся на землю, вытянул уставшие ноги. Дочка сразу забралась на него, обняла за шею. От нее пахло молоком и солнцем. Протянула пальчик в сторону холма, сказала:
– Там!
Хамба пригляделся. Кивнул:
– Ага, это Чёрная Вдова. На холме, наверху, лежит камень с мудрым изречением Бхогта-ламы, и она к нему ходит. Молится за всех грешников, кто жил зря. И им там, в аду, становится немного легче.
Хамба прикрыл от злого солнца слезящиеся глаза приставленной ко лбу ладонью. Разглядел белые озерки овечьих стад. Арата, култыхающего куда-то на низкорослой лохматой лошадке.
Горизонт делил перспективу пополам на голубую полосу ослепительного неба и желтую – выжженной степи.
