Вокруг фильма с самого начала не утихала полемика. Серхио хорошо помнил премьеру в Гаване, в декабре 2014 года. Имел ли выбор места для премьеры особое значение? Серхио осознавал, что принял решение, поскольку ему любопытно было видеть реакцию революционной публики (или, по крайней мере, публики, среди которой найдется хотя бы несколько убежденных социалистов) на эту неоднозначную историю. Он и снимать хотел на Кубе, но кубинские власти – то ли потому что фильм был по книге не слишком лояльной режиму писательницы, то ли потому что революция в этом романе выведена не самым благоприятным образом – ничего не ответили, когда Серхио запросил необходимые разрешения, так что съемочной группе пришлось пустить в ход всю магию кино, чтобы убедить зрителя, что сцены, снятые в Санта-Марте, на карибском побережье Колумбии, или где-то в Андах, на самом деле происходят в Гаване или кубинских горах.
История о поломанных судьбах понравилась на гаванской премьере не всем. Со своего места в партере – как обычно, в последнем ряду – Серхио слышал, как реагирует публика. По какой-то причине кубинские кинозрители традиционно ведут себя, как театралы в позапрошлом веке: подбадривают персонажей, оскорбляют, предупреждают, что злодей с кинжалом притаился за углом. До Серхио долетали похвалы, смех, но и отдельные возмущенные возгласы и бессовестный свист, перекрывавший диалоги, а время от времени в полумраке, пронизанным белым светом экрана, поднимался силуэт и, гневно размахивая шляпой или свернутой газетой, топая ногами и сердито бормоча, выходил из зала. Свет бил им в спину, четко вырисовывая очертания. Один из таких силуэтов воскликнул на весь зал:
– Засранцы! Это пропаганда империализма!
Когда фильм закончился и включили свет, Сильвия испуганно посмотрела на Серхио большими глазами и робко улыбнулась: «Какая трудная публика, да?» Серхио долго говорил с людьми, которые к нему подходили. Ставил автографы для поклонников (на пластиковой коробке для DVD или самом диске, блестевшем под люстрами), застенчиво улыбался комплиментам, пожимал каждую протянутую из толпы руку – и все это так вежливо, словно извинялся, что его фильмы не существуют сами по себе, отдельно от режиссера. И вспомнил, почему еще ему запомнилась кубинская премьера – не только из-за странных отношений между фильмом и городом, в котором они находились. Тогда, в 2014-м, на показе «Все уезжают», в разных местах зала сидели мужчины и женщины, которые вот уже два года пытались найти в Гаване, при поддержке кубинских властей и под внимательными взглядами всех стран, мирный выход из полувековой колумбийской войны. Сидели лидеры герильи – по крайней мере, некоторые, – и сидели представители колумбийского правительства. Под одной крышей они выслушали рассказанную на языке вымысла историю о человеческой действительности, которая косвенно соприкасалась с действительностью их переговоров, их противостояния, их непримиримых разногласий. Герильеро тоже подошли к Серхио, и было забавно наблюдать, как они подбирают слова, чтобы похвалить фильм, когда он, очевидно, им совершенно не понравился: показался несправедливым, лживым, контрреволюционным.
Накануне они встретились впервые: командиры герильи узнали, что Серхио в городе, и захотели с ним познакомиться. За непринужденной беседой выяснилось, что они обожают его фильмы и смотрят их в партизанских лагерях, правда, только в пиратских копиях. Поговорили про «Стадионный переворот» – комедию про то, как военные и герильеро заключают перемирие, чтобы спокойно посмотреть матч колумбийской сборной, – и один командир заявил шутливый протест в связи с образом герильи в картине. «Она там игрушечная», – сказал он. И встреча закончилась бы так же легко, как началась, если бы у Серхио не спросили, что он думает про мирный диалог. Серхио решил, что будет безответственно с его стороны упустить шанс высказать в лицо командирам герильи все, что у него на уме, – и высказал. Они ошиблись, заявил он, и у того самого народа, ради которого они якобы боролись все это время, о них самое отрицательное представление; они обязаны сделать все, чтобы обычные колумбийцы и дальше не расплачивались страданиями за эту войну.
– Вы причинили много вреда, – сказал он. – Народ хочет только одного: видеть вас за решеткой.
– Значит, отправимся за решетку, – ответили ему. – Но тогда уж все вместе. Потому что в войне не бывает только одной стороны.