– Китай тоже был другой планетой, – добавил Серхио. – Я имею в виду, для нас.
– Как будто все кругом марсиане?
– Да, вроде того.
– А у меня было другое впечатление, – сказал Рауль. – Ты по-другому рассказывал.
– По-другому?
– Ну, не знаю. Ты рассказывал про Китай, как будто это твоя родная страна.
– Поначалу – совсем не родная. Но уже неважно.
– Но уж прямо чтобы Марс… Да нет, папа, еще как важно. Марс, папа! Надо же такое придумать.
Серхио, как обычно, сидел в последнем ряду. Он всегда там садился – не только чтобы незаметно выйти в случае чего, но и чтобы следить за реакцией публики и даже считать, сколько народу ушло с фильма. Фильм, открывавший ретроспективу – «Все уезжают», – катился по экрану своим чередом, со свойственной кино странной самостоятельностью, с безразличием к наблюдателям и свидетелям. Пока Серхио краем глаза смотрел на Рауля – смешно ему, интересно или скучно? – с ним произошло то, что всегда происходило на смотрах: картинка на экране Фильмотеки Каталонии перестала быть его фильмом, где он поставил каждое движение, написал или одобрил каждый диалог, и превратилась в непроницаемую тайну. Сменялись образы, звучали слова – одни и те же для всех, и все же Серхио был уверен, что в зале не найдется двух человек, увидевших один и тот же фильм. Даже он сам смотрел каждый раз новую картину: то про метафору страны, то про семейную трагедию, то про каток истории, тщательно и немилосердно плющащий людские судьбы, то про историю Кубы, хотя история Кубы никогда не была историей одной только Кубы, а была одновременно и историей Соединенных Штатов, и историей Советского Союза, и историей войны, которую принято называть холодной, даром что ее пожары бушевали по всему континенту: на Кубе, в Никарагуа, в Гватемале, в Чили и в Колумбии. И в определенном смысле продолжали бушевать до сих пор. Нет, история в Латинской Америке вела себя не как каток, а как огнемет, и континент по-прежнему полыхал, как будто тот, кто управлял огнеметом, сошел с ума и ни у кого не хватало духу его остановить.
«Все уезжают» представляет собой неполную вольную экранизацию грустной и красивой книги Венди Герры. Действие происходит в 80-е, когда Кубинскую революцию настигает очередной кризис. Родители девочки по имени Ньеве развелись: отец, убежденный революционер, мог бы стать хорошим актером, но превратился в банального «разоблачителя», а скептически настроенная мать живет со шведом и тоскует по временам, когда в революции было больше свободы и меньше авторитаризма. На фоне Кубы, не вполне понимающей, кем она хочет быть, родители Ньеве сражаются за опеку, но скоро становится очевидно, что конфликт у них не столько семейный, сколько идеологический, и в конце остается только кучка разрушенных жизней и душераздирающий образ: лицо отца, теряющееся среди сотен лиц кубинцев, отплывающих в Штаты из порта Мариель.