Дядя Лёша Альбертом назвал быка. Крепким вымахало животное, мускулистое, тупое и злое. Сельчане не раз были свидетелями, как сам дядя Лёша с отборными матами улепётывал от разъярённого Альберта.
— Так! Ты их лица-то разглядел?
— Какой там!.. Тот сука сверху ннавалился — и давай меня в сугроб!.. Опосля по ззатылку съездил чем-то! Ну и всё!.. А потом моя пэ-пприбежала…
Борисов судорожно кусал нижнюю губу.
— О-ой, бля, ммутит как, сука!.. Щас пподохну, наерно!.. — простонал Ганин и громко сглотнул.
— Тошнит, что ль?
— Угу…
— Дядь Лёш, где у тебя тут ведро?
— В чулане глянь… Там должон быть…
Борисов сходил в чулан, включил там свет, порыскал, нашёл под старинным шкафом пластмассовый зелёный таз и отнёс мужику.
Но того так и не стошнило.
В избу влетели галдящие о чём-то своём, бабьем, тётя Клава и Лена Строкова.
Пока фельдшерица возилась с дядей Лёшей, Борисов вышел во двор.
Фонарь всё ещё горел. Его тусклый свет позволял разглядеть следы от валенок.
Судя по ним, злоумышленников, наверняка, было человек три-четыре.
Покружив по периметру, он обнаружил и тонкий след крови, который тянулся, пересекая площадь двора, от коровника до ворот. По этим следам Борисов вышел со двора в проулок, а уж затем на задворки.
Судя по протекторам колёс, здесь их дожидался транспорт. В этом месте чуть больше образовалось крови. По всей видимости, с тушей маялись, взваливая в кузов.
Он закурил и долго вглядывался на восток. Краснел окоём. А ночное небо дышало морозной тишиной.
Борисов вытащил изо рта сигарету, сбил щелчком пальца пепел и посмотрел на мобильнике время — близился третий час ночи. Он потоптался немного во мраке, досмолил сигарету, бросил окурок в снег и, взирая себе под ноги, вернулся во двор. Зашёл в коровник, долго искал рубильник, отыскал его возле хлева.
В правом загоне стояла чёрно-белая корова, пыхтела, из её ноздрей вырывался пар. Корова чёрными глазами печально взирала на участкового и жевала сечку, обмахиваясь хвостом. Недовольно захрюкали проснувшиеся поросята, завозились в унавоженной лежанке. Калитка у загона напротив коровы, где, по всей видимости, обитал Альберт, была небрежно распахнута. Быка он там, конечно, не обнаружил, только большую лужу запекающейся бурой крови. Скорей всего, ему перерезали шею или всадили свинокол в сердце…
Так подумал Борисов, повиснув локтями на калитке.
Лена Строкова обработала и перевязала дяде Лёше голову.
Борисов разулся на пороге.
— Ну, как там наш подранок?
— Сотряс у него, по ходу. Мутит его, но не рвёт. — Лена закрывала свою рабочую сумку.
— Лен, может, «скорую» вызвать?
— Обязательно нада!
— Ну звони тогда! Чего стоишь?
Строкова насупилась и ретировалась в прихожую звонить.
— Палыч, не ннада «скорую»! Ну её на ххрен ету бэ-ббольницу! — испуганно заверещал Ганин. — Ушиб у меня! Я и не так бэ-ббашкой трескался!
— Лежи, а ты! — прикрикнула на него тётя Клава. — А то щас мозг отойдёт!
— Ссплюнь ты!..
Борисов сел в кресло, уставился взглядом в палас, долго не мог сообразить, с чего начать, возился-возился, а потом осведомил, ковыряясь под ногтём большого пальца:
— Точно всё, дядь Лёш!..
— Чёво?.. — Ганина перевела настороженный взор с Борисова на мужа.
— Быка вашего увели, тёть Клав!..
— Гговорил же, — взвыл Ганин. — Ат, суки!
— Што значить «увели»? — Тётя Клава нахмурила брови. — Палыч, ты чё такое городишь?
Борисов свесил голову.
Тётя Клава догадалась, как ужаленная вскрикнула и схватилась за голову, подмяв свои седеющие локоны. Она вскочила с кресла, зажав рот ладонью, прошлась к дверному косяку, вернулась к креслу, потом села и зарыдала, затряслась. Её седые пряди волос повисли над её лицом.
— Быка в коровнике нет, повсюду кровь. А тебя, дядь Лёш, вальнули как ненужного свидетеля. Хорошо, что не грохнули!.. — Чувствуя себя неуютно в этой ситуации, Борисов ломал пальцы.
— Да лучше бы прибили тя, сука!! — побагровела тётя Клава. — Говорила ж те, дураку, продай быка!! Армяшки вить приезжали, питнадцать тыщ за него давали! А он: нет-нет, мол, на следующий год оставлю, за двацать пять отдам!! Ну, чо, отдал?! Отдал?! Жадный куркуль!!
— Не ори!.. — Ганин был подавлен. Ему было тошно от её слов.
— А как мне не орать?! Ты, придурок, не соображаешь своей тупой башкой, что терь ни быка, ни денег!! Зашибись, устроились!! Чо тя посильней-та не шваркнули!.. О-о-ой, осподи-осподи, ожишь ты мой!!
Ганин скривил гримасу отчаяния.
— А ты чо сидишь?! — набросилась женщина и на участкового.
Борисов посмотрел на неё как провинившийся ребёнок на строгую мать.
— А что я?.. — Его нога нервно задрожала.
Она указала на него пальцем:
— Ты ж участковый, твою мать ититу!! Ты должон етих падлюг ловить!! А ты тут сидишь, херню мне всякую несёшь!! Ежли б ты нормально работал…
— А я что — плохо работаю?..
— Плохо! Сидишь только на жопе смирно! А оне тут хозяйничают!
— Да не слушай ты её, Ппалыч! — встрял Ганин. — Она щас ппойдёт всех обвинять! Все у неё виноватые!..
— Да заткнись ты!! — закричала она на мужа. — Валяешься тут, страдалец!!
Ганин тяжело вздохнул и, обидевшись, отвернулся лицом к спинке дивана.
Вошла Строкова:
— Чё у вас тут за ор? А, тёть Клав?..
