— Я счас, милок, те кровь пущу. Шейку вскрою и усё, как говорится, и в твоей крови помоюсь. А то я уж неделю чешусь вся, тц. Кран-то не фурычит, тц. Сантехника Пашку звала, а он чатвёртый день в запое, гад, тц! Ещо неделю назад звонила ему, мол, приди, сделай. Приду-приду! Ага, пришёл! Никому веры нет. Чо за мужики нонче завелись?
Она не спеша натачивала точильным камнем затупленную кромку ножа.
— Твою голову вон этим отдам, сучатам. А тело на котлеты пущу, чой-то на гуляш, мослы на щи, хребет на холодец. Ты молодой, мясо по зубам. Это вон Серёжка зрелый жилистый был, часами выпаривала мясо, еле прожувала.
Скукоживаясь от её планов и вздрагивая от лязганья металла о камень, Жене вдруг захотелось обидеть старуху, бросить в её скалящуюся морду жёсткую издёвку, чтобы у неё давлением ушатало.
— Ты старая… гнилая… сука!.. — но получилось как-то безобидно тупо.
Нина Карповна злорадно хмыкнула, приставила остриё ножа к шее парня и сказала:
— Надыть жить по правилам! Ежли я сказала, значит, так быть и должно! — и, глубоко всадив наточенное лезвие, распорола кожу и рассекла сонную артерию и яремные вены.
Она вцепилась в чёлку Жени и запрокинула его голову. Горячая багровая струя фонтаном брызнула в стену, плеснула в ванну. Нина Карповна испытывала экстаз от трепыхающегося в предсмертной агонии тела и ощущала, как в её голове зарождается философский глубинный подтекст ко всему насущному, отчего правый глаз задёргался в восторженном тике.
Женя хрипел, испуская дух, молодость и мысли.
И когда смерть заглушила конвульсии, старуха ещё 15 минут возилась с его шеей, после чего небрежно отделённую голову она швырнула в коридор как ненужную деталь и надрывно закричала:
— Имка! Наська! Оглоеды! Жрааать!
В коридоре послышалась череда быстрых шагов, а после возня, скулёж и клацанье зубов.
Нина Карповна, поминая имя Господа всуе, вытащила липкое обескровленное тело Жени. За пару часов она успела расчленить его и рассовать мясо по мешкам, свёртками утрамбовать морозильную камеру, померить давление, похлебать щей, попить чая с пряниками, вернуться, раздеться и залезть в остывающую кровавую ванну, и, отдаваясь блаженной неге, она неожиданно вспомнила, что завтра пенсию должны принести, и от радости такой плотоядно оскалилась.
— Хуёво помирать зимой! — посетовал мой крёстный, дядя Пеня, выдроносый кислощёкий старец; вечно с пьяна зеленеет, пропах махоркой с ног до кончиков трёх волос, а мозолистые ладони отдают душком навоза.
— Руки мёрзнут! — подтвердил мой двоюродный брат Каштанов, редкостный идиот. — Вот вздумал зимой кончаться!
— Ага. Ни себе, ни людям! — сунул свой язык лысый тошнотный ухажёр моей бжихи, бывшей жены.
Каштанов утвердительно харкнул на половицы. Слюна расплющилась, расползлась, пузырясь.
— Во-во! Собака на сене! Он подох, а мы расхлёбывай!
— Что-то он — не он! Ни капельки не он! — с наигранной скорбью протянула моя бжиха.
Она промокнула скомканным платочком сухие глаза. В своём чёрном вульгарном наряде она напоминала паучиху. Собравшиеся в избе мужики крутили, выворачивая от искушения, глазные яблоки, охотясь за её тощими оголяющими ляжками, провисшей грудью, отляченными ягодицами. Аж дядю Пеню проняло, а ведь в портках давно завяло: ни желания, ни шевеления.
Престарелая плесень баба Клуня растеклась на табурете.
— Упокойники усе на одно лицо! — от её чесночного вздоха огонёк свечи потух. Загрубелыми руками обняла склизкое пузо, маленькую голову медленно набок завалила, нахохлившись, сидела и ждала, когда нальют.
— А завтрева заморозки обещали! — прогундосил мой отчим, он бесконечен как небытие и смутно походил на человека, будто бог сидел.
— Да-да, и ветрище, аж с утра! — поддержал его дядя Пеня. — Шквалистый!
— Твою-т!.. Ни се, ни людям! — завыл Каштанов в потолок.
— Лучше летом помирать! — сказала баба Клуня и потыкала пальцем мою щёку. — Потому что летом помирать лучше!
— А, можа, тяпнем? Помянем! — предложил блевотный ухажёр. — Ведь помер гнидой, а был человеком! Какой бы ни был! Но был! — Улыбнулся шакалом. Во рту у него полон двор гнилых зубов.
— Помянуть не грех! — сглотнув желание, заявила баба Клуня и снова продавила пальцем мою щёку. — Упокойнику токмо весело будя!
Дядя Пеня оживился, порозовел, вопросительно взглянул на отчима, мол-дескать, давай, командуй. А позже покосился на мою бжиху. Она махнула белым и сухим платком.
— Как хотите!..
— Как хотим! — развёл руками дядя Пеня, поглядывая на отчима снизу вверх.
— Как хотим! — повторил отчим.
Каштанов вызывался добровольцем, только из-за любопытства поинтересовался:
— А где?
Отчим вроде как бы задумался, под носом у него хлюпало, а на покатом лбу чесалось.
— Так там… В энтой, в терраске!
— Фашисты! Зачем водку на мороз-то? Вас бы туда! — возмутился Каштанов.
Дядя Пеня поднял его на смех:
— Вот идиот-человек! Водка не мёрзнет! Али в школе не учился?
— Холодной пить?! Етит! — поморщился Каштанов и присел.
