Сквозь этот дым и эти пылающие леса вел Иеремия свое воинство. Были получены сведения, что враг продвигается по другую сторону Трубежа, но неизвестно было, сколь велики его силы, – всё же татары Вершулла разведали, что он пока еще довольно далеко.
В одну из ночей в табор прибыл пан Суходольский из Боденок, с другого берега Десны. Был это давний придворный князя, несколько лет назад удалившийся на жительство в свою деревню. Он тоже спасался от крестьян, но привез известие, о котором в войске не знали.
И величайшая воцарилась растерянность, когда, спрошенный князем о новостях, он сообщил:
– Скверные новости, ваша милость князь! Известно ли вам о разгроме гетманов и о кончине короля?
Князь, сидевший на маленьком дорожном табуретике, вскочил:
– Как? Умер король?
– Всемилостивейший монарх испустил дух в Меречи за неделю до корсунского разгрома, – сказал Суходольский.
– Господь в милости своей не дал дожить ему до этой минуты! – молвил князь и, схватившись за голову, продолжал: – Страшные времена наступили для Речи Посполитой. Конвокации и элекции, interregnum[100], злонамерения и интриги заграницы – все именно сейчас, когда необходимо, дабы весь народ единым мечом в руке единодержавной был. Господь, как видно, оставил нас и во гневе своем за грехи бичевать вознамерился. Пожар сей только король Владислав и мог погасить, ибо удивительной пользовался любовью среди казачества, да и государь был воинственный.
В эту минуту более десятка офицеров, среди которых были Зацвилиховский, Скшетуский, Барановский, Вурцель, Махницкий и Поляновский, приблизились к князю, и тот им объявил:
– Милостивые государи, король скончался!
Головы как по команде обнажились. Лица посерьезнели. Столь неожиданное известие лишило всех речи. Лишь спустя какое-то время общее горе обнаружило себя.
– Упокой Господи душу его! – сказал князь.
– И да светит ему свет вековечный во веки веков.
Ксендз Муховецкий затянул «Dies irae»[101], и посреди лесов тех и дымов тех несказанное уныние охватило сердца и души. Казалось, некая долгожданная подмога не пришла на выручку, и перед лицом грозного врага они одни на целом свете, и не осталось у них никого больше, кроме князя.
Поэтому все взоры обратились к нему, и новые узы возникли меж ним и его солдатами.
Вечером того же дня князь во всеуслышание сказал Зацвилиховскому:
– Нам необходим король-воитель, и ежели Богу будет угодно, чтобы мы подали наш голос на элекции, то отдадим мы его в пользу королевича Карла, в каковом ратного духа более, чем в Казимире.
– Vivat Carolus rex![102] – воскликнули офицеры.
– Vivat! – вторили им гусары, а за ними и все войско.
И не знал, верно, князь-воевода, что клики эти, прозвучавшие на Заднепровье среди глухих черниговских лесов, донесутся до самой до Варшавы и выбьют у него из рук великую коронную булаву.
После десятидневного похода, каковому пан Маскевич стал Ксенофонтом, и трехдневной переправы через Десну войска подошли наконец к Чернигову. Первым вступил в город с валашскими пан Скшетуский, которого князь специально отрядил, дабы тот скорее мог навести справки о княжне и Заглобе. Но здесь, как и в Лубнах, ни в городе, ни в замке никто о них ничего не слыхал. Оба канули, точно камень в воду, и рыцарь просто не знал, что думать. Где они могли схорониться? Не на Москве же, не в Крыму, не на Сечи! Оставалось только предположить, что Елена с Заглобой переправились через Днепр. Но тогда они мгновенно оказались бы в самом сердце бури, а там же резня, пожоги, пьяный сброд, запорожцы и татары, от которых и переодетой Елене не уберечься, ибо басурманская нелюдь охотно забирала ясырями подростков ввиду большого на них спроса на стамбульских торгах. Приходило в голову Скшетускому и страшное подозрение, что Заглоба, возможно не без умысла, увел ее в те стороны, желая продать княжну Тугай-бею, который наградил бы его пощедрей Богуна, и мысль эта повергла наместника прямо-таки в безумие, однако пан Лонгинус Подбипятка, знавший Заглобу лучше, чем Скшетуский, горячо стал его разубеждать.
– Братушка, сударь наместник, – говорил он, – выбрось ты это из головушки. Ни в жизнь шляхтич этот такого не совершит! Было и у Курцевичей добра немало, которое Богун бы ему охотно отдал, так что, захоти он погубить девицу, и жизнью не надо было бы рисковать, и разбогател бы.
– Правда твоя, – отвечал наместник. – Но почему за Днепр, а не в Лубны или в Чернигов ушел он с нею?
– Уж ты успокойся, сердце мое. Я ж Заглобу знаю. Пил он со мною и одалживался у меня. Деньги ни свои, ни чужие его не заботят. Свои заимеет – спустит, чужих – не отдаст. Но чтобы на такие дела он был способен, этого я и думать не могу.
– Легкомысленный он человек, легкомысленный, – сказал Скшетуский.
– Может, и легкомысленный, но и плут, который каждого вокруг пальца обведет и сухим из воды выйдет. А раз ксендз наш духом пророческим обещал, что Господь тебе ее возвратит, – так тому и быть, ведь справедливо, чтобы всякая истинная сердечная склонность была вознаграждена, и ты этим упованием утешайся, как вот я тоже утешаюсь.
