Удар был точно рассчитанным и двойным. Во-первых, он намекал на маленький рост рыцаря, а во-вторых – на его сердечную склонность к княжне Барбаре Збаражской. Пан Володыёвский был спервоначалу влюблен в старшую, Анну, но, когда ту засватали, отстрадал и потихоньку передоверил свое сердце Барбаре, полагая, что никто об этом не догадывается. Так что сейчас, слыша про это от Ануси, он, слывший непревзойденным в сабельных и словесных поединках, сконфузился так, что слова молвить не мог и невпопад промямлил:
– Ты, сударыня, тоже высоко метишь, приблизительно где голова пана… Подбипятки…
– А он и впрямь превосходит вас мечом и обхождением, – бойко ответила девушка. – Спасибо же, что напомнили о нем. Пускай оно так и будет.
Сказав это, она обратилась к литвину:
– Ваша милость, приблизьтесь же, сударь. Желаю тоже и я иметь своего рыцаря и, право, не знаю, можно ли на более мужественной груди повязать шарф.
Пан Подбипятка вытаращил глаза, словно ушам своим не поверил, а затем грохнулся на колени, так что пол затрещал:
– Госпожа моя! Госпожа!
Ануся повязала шарф, и сразу крошечные ручки совершенно исчезли под льняными усами пана Лонгина; раздавалось только чавканье и мурлыканье, услыхав которое пан Володыёвский сказал поручику Мигурскому:
– Побожиться можно, что медведь улей портит и мед выедает.
После чего, несколько обозлившись, отошел, ибо все еще чувствовал Анусино жало, а ведь он тоже в свое время был в нее влюблен.
Но вот уже князь стал прощаться с княгиней, и час спустя двор направился в Туров, а войска к Припяти.
Ночью на переправе, когда строили плоты для перевоза орудий, а гусары надзирали за работой, пан Лонгинус сказал Скшетускому:
– От, братушка, незадача!
– Что случилось? – спросил наместник.
– Да слухи с Украйны!
– Какие?
– Так ведь говорили запорожцы, что Тугай-бей в Крым с ордою ушел.
– Ну и ушел! Об этом, я думаю, ты сожалеть не станешь.
– Именно стану, братушка! Сам же ты сказал – и прав был, – что казацкие головы я не имею права засчитывать, а раз татары ушли, откуда же я возьму три поганские головы? Где их искать? А мне они ой как нужны!
Скшетуский, хоть и сам был невесел, улыбнувшись, сказал:
– Догадываюсь я, в чем дело! Видал, как тебя сегодня в рыцари посвящали.
Пан Лонгинус благоговейно руки сложил:
– Правда оно! Чего скрывать: полюбил и я, братушка, полюбил… От горе!
– Не отчаивайся. Не верю я в то, что Тугай-бей ушел, а значит, нехристей не меньше, чем этого комарья будет.
Действительно, целые тучи комаров стояли над лошадьми и людьми, ибо вошли войска в край болот непроходимых, лесов топких, лугов размоклых, рек, речек и ручьев, в край пустой и глухой, одною лишь пущей шумящий, про жителей которого в те времена говаривали:
На болоте этом росли, правда, не только грибы, но, вопреки всем стишкам, и немалые помещичьи состояния. Однако сейчас люди князя, в большинстве своем воспитанные и выросшие в сухих и высоких заднепровских степях, глазам своим просто не верили, и, хотя попадались в степях местами трясины и леса, тут, однако, целый край представлялся сплошною трясиною. Ночь была погожая, ясная, и при свете луны, куда ни глянь, невозможно было увидеть даже сажени сухой земли. Заросли чернели над водой, леса, казалось, вырастали из воды, вода хлюпала под конскими копытами, воду выжимали колеса повозок и пушек. Вурцель впал в отчаяние. «Поразительный поход, – говорил он. – Под Черниговом от огня пропадали, а тут вода заливает». И в самом деле, земля, вопреки назначению своему, не была ноге твердой опорой, но пружинила, сотрясалась, словно бы хотела рассесться и поглотить тех, кто по ней шел.
