Огнем и мечом полностью

– Точно. Разбил он уже регимент Яремы в Василевке, да только пострадал сам в этом деле и лежит теперь в Черкассах, со смертью-матушкой борется. А раз его нету, значит, как я погляжу, никого нету. Где же слава казацкая? Где Павлюки, Наливайки, Лободы и Остраницы?

Тогда толстый невысокий человек, с посиневшим и угрюмым лицом, с рыжими, как огонь, усами над кривым ртом и с зелеными глазами, встал с лавки, подошел к Хмельницкому и сказал:

– Я пойду.

Это был Максим Кривонос.

Послышались клики «на славу», он же упер в бок пернач и сказал хриплым, отрывистым голосом следующее:

– Не думай, гетман, что я боюся. Я бы сейчас же вызвался, да думал: есть получше меня! Но ежели нету, пойду я. Вы что? Вы головы и руки, а у меня головы нету, только руки да сабля. Раз мати родила! Война мне мать и сестра. Вишневецкий рiже, и я буду. А ты мне, гетман, молодцев добрых дай, ибо не с чернью на Вишневецкого ходят. Так и пойду – замкiв добувати, бити, рiзати, вiшати! На погибель ïм, бiлоручкам!

Еще один атаман вышел вперед:

– Я з тобою, Максиме!

Был это Полуян.

– И Чарнота гадячский, и Гладкий миргородский, и Носач остренский пойдут с тобой! – сказал Хмельницкий.

– Пойдем! – ответили те в один голос, потому что пример Кривоноса уже их увлек и пробудил в них боевой дух.

– На Ярему! На Ярему! – загремели крики среди собравшихся.

– Коли! Коли! – вторило товарищество, и уже через какое-то время рада превратилась в попойку.

Полки, назначенные идти с Кривоносом, пили смертельно, ибо и шли на смерть. Молодцы это хорошо знали, да только в сердцах их уже не было страху. «Раз мати родила!» – вторили они своему вождю и ни в чем себе не отказывали, как оно всегда бывало перед гибелью. Хмельницкий разрешал и поощрял – чернь последовала их примеру. Толпы в сто тысяч глоток принялись распевать песни. Распугали завóдных коней, и те, мечась по лагерю, поднимая облака пыли, учинили неописуемый беспорядок. Их гоняли с криками, воплями и хохотом; огромные толпы слонялись у реки, стреляли из самопалов: устроив давку, продирались в квартиру самого гетмана, который в конце концов приказал Якубовичу их разогнать. Начались драки и бесчинства, покуда проливной дождь не загнал всех в шалаши и под телеги.

Вечером в небесах бушевала гроза. Громы перекатывались из края в край обложенного тучами неба, молнии освещали окрестность то белым, то багровым блеском.

В отсветах их выступил из лагеря Кривонос во главе шестидесяти тысяч самолучших, отборнейших бойцов и черни.