Полковники, поклонившись, вышли, и спустя минуту трубы затрубили поход. Киевский воевода такой поспешности не ожидал и даже не желал ее, так как устал с дороги и утомился. Он рассчитывал с денек у князя отдохнуть, дело бы успелось; а тут приходилось сразу, не спавши, не евши, на коня садиться.
– Ваша милость, князь, – сказал он, – а дойдут ли твои солдаты до Махновки, ибо на вид ужасно они fatigati[107], а дорога неблизкая.
– Об этом, милостивый государь, не беспокойся. Они на битву как на свадьбу идут.
– Вижу я, вижу. Ребята удалые, но ведь… мои-то люди с дороги.
– Ты же сам, ваша милость, сказал: «Periculum in mora».
– Так-то оно так, да недурно бы хоть ночку отдохнуть. Мы же из-под Хмельника идем.
– Досточтимый воевода, мы – из Лубен, из-за Днепра.
– Мы день целый в дороге.
– Мы – целый месяц.
Сказав это, князь вышел, чтобы самолично проверить построение, а воевода глаза на подсудка, пана Кшиштофа, уставил, ладонями по коленям хлопнул и сказал:
– Вот, пожалте вам, получил, что хотел! Ей-богу, меня тут голодом уморят. Ну! Вот же горячие головы! Прихожу к ним за помощью, полагая, что после великих и слезных просьб они дня через два-три соизволят пошевелиться, а тут даже передохнуть не дают. Черт бы их побрал! Я путлищем, которое негодяй-денщик худо пристегнул, ногу себе стер, в животе у меня бурчит… Черт бы их побрал! Махновка Махновкой, а утроба утробой! Я тоже старый солдат и, может, поболе ихнего войны хлебнул, но чтобы так – раз и пожалте!.. Это же дьяволы, не люди, не спят, не едят – только сражаются. Ей-богу, не едят они. Видал, пане Кшиштоф, полковников-то? Разве же они не выглядят как spectra[108], а?
– Однако отваги им не занимать, – ответил пан Кшиштоф, бывший прирожденным солдатом. – Господи боже мой! Сколько суеты и беспорядка бывает, когда выступать надо! Сколько беготни, возни с повозками, неразберихи с лошадьми!.. А тут – слышите, ваша милость? – уже пошли легкие хоругви!
– И точно! Выступают! С ума можно сойти! – сказал воевода.
А молодой пан Аксак ладони свои мальчишечьи сложил.
– Ах, великий это полководец! Ах, великий воитель! – заговорил он, восхищаясь.
– У вашей милости молоко на губах не обсохло! – рявкнул воевода. – Cunctator тоже был великий полководец!.. Понял, сударик?
Но тут вошел князь:
– Милостивые государи, нá конь! Выступаем!
Воевода не выдержал.
– Вели же, ваша княжеская светлость, дать поесть что-нибудь, я же есть хочу! – воскликнул он вовсе уж в скверном настроении.
– Ах, мой дражайший воевода! – сказал Иеремия, смеясь и обнимая его. – Простите, простите! Я бы всем сердцем, да на войне человек о таких вещах забывает.
– Ну что, пан Кшиштоф? Говорил я, они ничего не едят? – повернулся воевода к брацлавскому подсудку.
