– Дай-то бог поскорее! А коронный подчаший сегодня, кажется, подойти должен?
– Сегодня.
В эту минуту дверь отворилась и вошел Скшетуский.
Черты его как будто страдание высекло из камня – таким от них веяло холодом и спокойствием.
Странно было глядеть на юное это лицо, столь суровое и серьезное, что казалось, на нем никогда не являлась улыбка; вряд ли даже бы смерть, коснувшись его, что-либо в этих чертах изменила. Борода у пана Яна отросла до половины груди, и средь волоса, черного как вороново крыло, кое-где вились серебряные нити.
Соратники и верные его сотоварищи лишь догадывались о страданиях друга – по нему самому ничего нельзя было сказать. Был он ровен и с виду спокоен, солдатскую службу нес едва ли не ревностнее обычного и казался полностью поглощен предстоящей войною.
– Мы тут, сударь, о твоей беде говорили, каковую в равной мере своей считаем, – сказал Заглоба. – Ничто нам не в радость, Бог свидетель. Однако бесплодны были б чувства наши, кабы мы тебе единственно слезы лить помогали, – вот и решили кровь пролить, а бедняжку, ежели она еще по земле ходит, из неволи вырвать.
– Да вознаградит вас Господь, – промолвил Скшетуский.
– Хоть к Хмельницкому в лагерь с тобой поедем, – добавил Володыёвский, с тревогой поглядывая на друга.
– Да вознаградит вас Господь, – повторил тот.
– Мы знаем, – продолжал Заглоба, – что ты поклялся отыскать ее живой или мертвой, и готовы хоть сей же час…
Скшетуский, присев на лавку, уставился в землю и не проронил в ответ ни слова – Заглобу аж зло взяло. «Неужто забыть ее хочет? – подумал старый шляхтич. – Если так, вразуми его Всевышний! Нету, видать, ни благодарности, ни памятливости на свете. Но ничего, найдутся такие, что ей на выручку поспешат, – я первый, пока таскаю ноги…»
В комнате воцарилось молчание, нарушаемое только вздохами Подбипятки. Наконец маленький Володыёвский приблизился к Скшетускому и потряс за плечо.
– Ты откуда? – спросил он.
– От князя.
– И что?
– В ночь выхожу с разъездом.
– Далеко?
– Под Ярмолинцы, если дорога свободна.
Володыёвский поглядел на Заглобу, и они без слов поняли друг друга.
– Это в сторону Бара? – пробормотал Заглоба.
– Мы пойдем с тобою.
– Прежде за разрешением сходи и узнай, не предназначил ли тебе князь иного дела.
– Пошли вместе. Мне еще кое о чем его спросить надо.
– И мы с вами, – сказал Заглоба.
Все поднялись и вышли. Княжеская квартира была неблизко, на другом конце лагеря. В передней комнате толпились офицеры из разных хоругвей: войска отовсюду стекались к Чолганскому Камню, всяк спешил под знамена князя. Володыёвскому пришлось подождать порядком, прежде чем они с паном Лонгином были допущены к его светлости, зато князь сразу позволил и им самим ехать, и нескольких драгунов-русинов послать, чтобы те, выдав себя за перебежчиков, пристали к Богуновым казакам и о княжне разузнать постарались. Володыёвскому же он сказал:
– Я сам разные дела выискиваю для твоего друга, ибо вижу, тоска в нем засела и душу точит, а жаль мне его несказанно. Не говорил он с вами о княжне?
– Можно считать, нет. В первую минуту чуть было не помчался очертя голову к казакам, но припомнил, что сейчас хоругви собираются nemine excepto и спасение отчизны – первая наша обязанность, потому и к твоей светлости не являлся. Господь один только знает, что в его душе творится.
– И тяжкие шлет испытания. Вижу, ты ему верный друг – береги же его, сударь.
Володыёвский низко поклонился и вышел, так как в эту минуту в комнату вошли киевский воевода со старостой стобницким, с паном Денхофом, старостой сокальским, и еще несколько высших офицеров.
– Ну что? – спросил его Скшетуский.
– Еду с тобой, только загляну к своим: надо двух-трех человек кое-куда отправить.
– Идем вместе.
