– Твоя светлость, я был всему свидетель! – сказал он.
– Я сюда не объясняться пришел, а требовать наказания! – вопил Лащ.
Князь повернулся к стражнику и смерил его взглядом.
– Спокойней, спокойней! – негромко, но твердо проговорил он.
Было что-то страшное в его глазах и приглушенном голосе, отчего стражник, хоть и славившийся своею дерзостью, вмиг умолк, точно потерял дар речи, а прочие побледнели.
– Говори, сударь! – обратился князь к Зацвилиховскому.
Зацвилиховский рассказал во всех подробностях, как стражник, движимый неблагородными и не только человека знатного, но и простого шляхтича недостойными побуждениями, стал глумиться над бедой Скшетуского, а затем бросился на него с саблей; рассказал и какую сдержанность, поистине несвойственную его годам, проявил наместник, ограничась лишь тем, что выбил из руки зачинщика оружие. В заключение старик сказал:
– Ваша светлость меня не первый день знает: доживши до семидесяти лет, я ложью своих уст не осквернил и не оскверню, пока буду жив, посему и под присягой в своей реляции не изменю ни слова.
Князю известно было, что Зацвилиховский слов на ветер не бросает, да и Лаща он чересчур хорошо знал. Но ответа сразу не дал, лишь взял перо и начал писать.
Закончив, он взглянул на стражника и молвил:
– Будет тебе, сударь, оказана справедливость.
Стражник разинул было рот с намерением ответить, но почему-то не нашел что сказать, только упер руку в бок, поклонился и гордо вышел.
– Желенский! – приказал князь. – Отнесешь письмо пану Скшетускому.
Володыёвский, ни на минуту не оставлявший наместника, несколько встревожился, завидев входящего княжеского слугу, ибо уверен был, что их немедля призовут к князю. Однако слуга лишь вручил письмо и, ни слова не говоря, вышел, а Скшетуский, прочитав послание, подал его другу.
– Читай, – сказал он.
Володыёвский глянул и воскликнул:
– Назначение в поручики!
И, обхвативши Скшетуского за шею, расцеловал в обе щеки.
Поручик в гусарских хоругвях считался почти высшим военным чином. В той хоругви, где служил Скшетуский, ротмистром был сам князь Иеремия, а номинальным поручиком – пан Суффчинский из Сенчи, который, будучи в преклонных летах, действительную службу давно оставил. Пан Ян долгое время исполнял обязанности того и другого, что, впрочем, в подобных хоругвях, где старшие два чина зачастую были лишь почетными титулами, случалось сплошь и рядом. Ротмистром королевской хоругви бывал сам король, примасовской – примас, поручиками – высшие придворные вельможи, а на деле командовали хоругвями наместники, которых оттого чаще всего называли поручиками и полковниками. Таким поручиком, то бишь полковником, и был, по сути, Скшетуский. Но лица, только исполнявшие эти должности, в меньшем были почете: между званием, утвердившимся в обиходе, и присвоенным по всей форме существовала немалая разница. Отныне же, в силу княжеского приказа, Скшетуский становился одним из первых офицеров князя-воеводы русского.
Однако в то время, как приятели, поздравляя Скшетуского с оказанной ему честью, от радости так и сияли, его лицо ни на секунду не переменило выражения и по-прежнему оставалось застывшей суровой маской: не было на свете таких почестей и чинов, от которых бы оно просветлело.
Все же он встал и отправился благодарить князя, а маленький Володыёвский тем часом расхаживал по его квартире, потирая руки.
– Ну и ну! – приговаривал он. – Поручик гусарской хоругви! Кто еще в столь молодые лета такого бывал удостоен?
– Лишь бы только Господь возвратил ему счастье! – сказал Заглоба.
– То-то и оно! Вы заметили, у него ни единый мускул не дрогнул.
– Он бы предпочел отказаться, – сказал пан Лонгинус.
– И не диво! – вздохнул Заглоба. – Я бы сам за нее вот эту руку, которой знамя захватил, отдал.
– Воистину!
– А что, пан Суффчинский, должно быть, скончался? – заметил Володыёвский.
– Видать, скончался.
– Кто же наместником будет? У хорунжего молоко на губах не обсохло, да и в должности он без году неделя.
Вопрос остался нерешенным. Ответ на него принес, воротясь, сам поручик Скшетуский.
– Досточтимый сударь, – сказал он Подбипятке, – князь наместником твою милость назначил.
– О боже! – простонал пан Лонгинус, молитвенно складывая руки.
– С тем же успехом можно назначить и его лифляндскую кобылу, – пробормотал Заглоба.
– Ну а что с разъездом? – спросил Володыёвский.
– Выезжаем без промедления, – ответил Скшетуский.
– Людей много приказано взять?
– Одну казацкую хоругвь и одну валашскую, разом пятьсот человек будет.
– Э, да это целая экспедиция, не разъезд! Что ж, коли так, пора в дорогу.
– В дорогу, в дорогу! – повторил Заглоба. – Может, с Божьей помощью какую весточку раздобудем.
По прошествии двух часов, когда солнце уже клонилось к закату, четверо друзей выезжали из Чолганского Камня в направлении на юг; почти одновременно покидал лагерь коронный стражник со своими людьми. За их отъездом, не скупясь на восклицания и злые насмешки, наблюдало множество рыцарей из разных хоругвей; офицеры обступили Кушеля, который рассказывал, по какой причине был изгнан стражник и как это происходило.
