Но казаки, народ лихой, уже и развеселились; происходящее показалось им забавным, и они наперебой продолжали подтрунивать над Василем:
– Одним дураком на свете меньше станет.
– Да ему плевать, как мы за твою башку отплатим. Не видишь, что ль, каков ухарь!
– Хо! Хо! Оборотень он. Черт знает в кого там превратился… Чародей ведь! Еще неведомо, кто тебя в этой дыре поджидает.
Василь, который уже поплевал на ладони и ухватился за пики, вдруг призадумался.
– На ляха пойду, – сказал он, – а на черта нет.
К тому времени решетки были связаны и приставлены к лазу. Но и по ним всходить оказалось несподручно: они тут же прогнулись в местах скрепления, и тонкие перекладины трещали, едва на них пробовали поставить ногу. Однако Голодый сам полез первым. Подымаясь, он приговаривал:
– Видишь теперь, пан шляхтич, что мы не шутим. Не захотел слезать, заупрямился, ну и сиди, только защищаться не вздумай – все одно мы тебя достанем, хоть весь хлев разобрать придется. Одумайся, покуда не поздно!
Наконец голова его достигла отверстия и постепенно в нем скрылась. Вдруг послышался свист сабли, казак страшно вскрикнул, пошатнулся и свалился под ноги к молодцам с разрубленной надвое головою.
– Коли его, коли! – взревели казаки.
В хлеву поднялось страшное смятение, раздались крики, вопли, которые заглушил громоподобный голос Заглобы:
– Ха, разбойники, людоеды, душегубцы, всех вас до единого перебью, кобели шелудивые! Знайте руку рыцаря. Я вам покажу, как на честных людей нападать по ночам! Как шляхтичей запирать в хлеву… Ха! Прохвосты! Давай по одному, по очереди, а то и по двое можно! Ну, кто первый? Только головы свои лучше в навозе попрячьте, не то снесу напрочь, клянусь Богом!
– Коли! Коли! – вопили казаки.
– Хлев спалим!
– Я сам спалю, голощапы, вместе с вами!
– А ну, давай по нескольку, по нескольку разом! – крикнул старый казак. – Держать решетки, пиками подпирать! Солому на голову – и вперед!.. Взять его надо!
С этими словами он полез наверх, а с ним двое его товарищей; перекладины затрещали, ломаясь, решетки прогнулись еще больше, но по меньшей мере два десятка сильных рук схватились за жерди, подперли лестницу пиками. Кое-кто просунул острия в лаз, чтобы шляхтичу трудней было размахнуться саблей.
Несколько минут спустя еще три тела свалились на головы стоящих под сеновалом.
Заглоба, разгоряченный успехом, ревел, как буйвол, и изрыгал такие проклятия, каких свет не слышал, – у казаков от его слов душа бы ушла в пятки, не охвати их в ту минуту дикая ярость. Одни кололи пиками настил, другие карабкались по лестнице, хотя в темной дыре их ждала верная погибель. Вдруг у дверей поднялся крик и в хлев вбежал сам Богун.
Был он без шапки, в одной только рубахе и шароварах, в руке держал обнаженную саблю, глаза сверкали.
– На крышу, собачьи дети! – крикнул он. – Содрать солому и живым взять.
А Заглоба, увидав Богуна, взревел:
– Только приблизься, хам! Вмиг уши обрежу и нос отрублю, а головы твоей мне даром не надо, по ней топор плачет. Что, труса празднуешь, холоп, боишься? А ну, кто скрутит этого шельму, тот будет помилован. Что, висельник, что, кукла еврейская? Сам явился? Просунь только башку в дырку! Ну, где же ты? Залезай, рад буду и угощу отменно, сразу припомнишь папашу-сатану да мать-шлюху!
Между тем у Заглобы над головой затрещали стропила. Видно, казаки взобрались на крышу и уже сдирали солому.
Заглоба треск расслышал, но страх не отнял у него силы. Он словно опьянен был схваткой и кровью.
«Забьюсь в угол и там погибну», – подумал он.
Но в эту минуту во всех концах майдана вдруг загремели выстрелы, и тотчас в хлев ворвались человек десять казаков.
–
Заглоба в первое мгновение не понял, что происходит, и остолбенел от изумления. Глядит сквозь дыру в хлев – никого. Стропила на крыше не трещат.
– В чем дело? Что случилось? – громко воскликнул он. – Ага, понятно! Они решили хлев спалить и из пистолетов садят по крыше.
Тем временем людской рев за стеной становился все страшней, послышался топот копыт. Выстрелы мешались с воем, звенело железо. «Господи! Да это никак сражение!» – подумал Заглоба и кинулся к своей дыре в крыше.
Поглядел – и ноги под ним от радости подкосились.
