– Здоровье Господь мне возвратил, – ответил Скшетуский, – я и сам ничего иного не хочу, кроме как служить отечеству, пока ему нужен.
Скшетуский и вправду совсем уже оправился: молодость и могучий организм победили болезнь. Страдания истерзали его душу, но не сломили тела. Он лишь сильно исхудал и пожелтел – лоб, щеки, нос казались вылепленными из свечного воску. Прежняя каменная суровость черт сохранилась: их сковало ледяное спокойствие, какое можно увидеть на лицах почивших, да еще больше серебряных нитей вилось в черной его бороде, а так он, пожалуй, ничем не отличался от всех остальных, разве что, вопреки солдатским обычаям, избегал многолюдья, попоек и шумных сборищ, охотнее проводя время с монахами, жадно выслушивая их рассказы о монастырском бытье и загробной жизни. Однако службу нес исправно и к войне и предполагавшейся осаде приготовлялся наравне со всеми.
И сейчас разговор быстро свернул на этот предмет, потому что ни о чем другом никто во всем лагере, в городе и в замке не думал. Старый Зацвилиховский стал расспрашивать про татар и про Бурляя, которого знал с давних пор.
– Славный воитель, – говорил он, – жаль, что против отечества поднялся вместе с другими. Мы с ним под Хотином служили, юнец он тогда еще был, но обещал вырасти в достойного мужа.
– Он ведь сам из Заднепровья, и люди его все оттуда, – сказал Скшетуский, – как же случилось, отец, что они с юга, со стороны Каменца, подходят?
– Видно, Хмельницкий умышленно поставил его там на зимние квартиры, – ответил Зацвилиховский. – Тугай-бей на Днепре оставался, а великий сей мурза с давних пор держит зло на Бурляя. Он у татар, как никто другой, сидит в печенках.
– А теперь их соратником будет!
– Вот-вот! – сказал Зацвилиховский. – Такие времена! Но уж Хмельницкий приглядит, чтоб они не перегрызлись.
– А когда Хмельницкого сюда ожидают? – спросил Володыёвский.
– Со дня на день, хотя… кто может знать наверно? Региментариям бы сейчас высылать разъезд за разъездом, так нет же, они и в ус не дуют. Едва упросил, чтобы Кушеля отправили на юг, а Пигловских к Чолганскому Камню. Сам хотел пойти, да здесь что ни час, то совет собирают… Еще решились, наконец, послать коронного писаря с дюжиной хоругвей. Спешить надо – как бы не сделалось поздно. Пошли нам, Господи, князя нашего поскорее, а то ведь позору не оберемся, вторые выйдут Пилявцы.
– Видал я давеча, когда майдан проезжали, воинов этих, – сказал Заглоба, – все какие-то недошлые, бравых парней перечесть по пальцам. Маркитантами им состоять, а не с нами, больше жизни любящими военную славу, плечом к плечу сражаться!
– Чепуху говоришь, сударь! – проворчал старик. – Я твоей отваги не умаляю, хотя прежде иного был мнения, но все те рыцари, что здесь собрались, – наилучшие воины, каких когда-либо Речь Посполитая имела. Их только возглавить! Вождь нужен! Воевода каменецкий – добрый рубака, но предводитель никчемный, пан Фирлей стар, а что касается подчашего – этот, как и князь Доминик, под Пилявцами показал, чего стоит! Не диво, что их не желают слушать. Солдат с охотою кровь прольет, ежели уверен будет, что без нужды его не пошлют на смерть. А сейчас полководцы эти нет чтобы готовиться к осаде – препираются, кто где стоять должен!
– А провианту довольно? – обеспокоенно спросил Заглоба.
– И продовольствия меньше, чем надо, а с фуражом и совсем скверно. Если осада протянется месяц, придется лошадей стружками кормить да камнями.
– Еще не поздно об этом позаботиться, – заметил Володыёвский.
– Поди объясни им. Дай бог, чтобы князь поскорее прибыл, repeto.
– Не один ты, сударь, по нем вздыхаешь, – вставил пан Лонгинус.
– Знаю, – ответил старик. – Пройдитесь только по майдану. Все у валов сидят да глядят на Старый Збараж, а иные в городе на колокольни взбираются. Случится кому-нибудь крикнуть ни с того ни с сего: «Идет!» – от радости шалеют. Истомленный путник в пустыне не так desiderat aquae[186], как мы прибытия князя. Только бы он раньше Хмельницкого успел, боюсь, его задерживают какие-то impedimenta.
– И мы молимся за скорейший его приезд денно и нощно, – отозвался один из бернардинцев.
