– Значит, к хану надо послать, – сказал староста.
Король обратил вопрошающий взор на канцлера, который поднял на него свои строгие голубые глаза, и сказал после недолгого размышления:
– Совет недурен, да Хмельницкий, вне всякого сомнения, посла задержит, и все старания пропадут напрасно.
Ян Казимир махнул рукой.
– Мы видим, – медленно произнес он, – что вам предложить нечего, – выслушайте тогда наше решение. Я прикажу трубить поход и поведу все войско на Збараж. Да свершится воля Божия! Так и узнаем, там ли хан или нет его.
Канцлер знал, сколь безудержной отвагой обладал король, и не сомневался, что сказанное исполнит. С другой стороны, из опыта ему было известно, что, если государь что-нибудь замыслит и станет на своем упорствовать, никакие отговоры его не поколеблют. Потому он и не стал сразу противиться, даже похвалил самую мысль, но спешить не посоветовал, доказывая, что можно то же самое сделать завтра или день спустя, – а тем временем вдруг да прибудут добрые вести. С каждым днем должен усугубляться разброд среди черни, напуганной неудачами под Збаражем и слухами о приближении королевского войска. Смута растает от сияния имени его величества, как снег от солнечных лучей, – но на это требуется время. В руках же монаршьих судьба всей Речи Посполитой, и, будучи перед Богом и потомками за нее в ответе, он не вправе подвергать себя опасности, тем паче что, случись беда, збаражским войскам уже неоткуда будет ждать спасения. Канцлер говорил долго и выразительно: образцом краснословия могли бы послужить его речи. И в конце концов он убедил короля, хотя и утомил. Ян Казимир опять откинулся на спинку кресла, пробормотав нетерпеливо:
– Делайте что хотите, лишь бы завтра у меня был язык.
И снова настало молчание. За окном повисла огромная золотая луна, но в покое потемнело – свечи успели обрасти нагаром.
– Который час? – спросил король.
– Скоро полночь, – ответил Радзеёвский.
– Не буду сегодня ложиться. Объеду лагерь, и вы со мною. Где Убальд и Арцишевский?
– В лагере. Пойду скажу, чтобы подали лошадей, – ответил староста.
И направился к двери. Вдруг в сенях сделалось какое-то движение, послышался громкий разговор, торопливые шаги, наконец дверь распахнулась настежь – и вбежал запыхавшийся Тизенгауз, королевский стремянный.
– Всемилостивейший король! – воскликнул он. – Гусарский товарищ из Збаража пришел!!
Король вскочил с кресла, канцлер тоже поднялся, и из уст обоих вырвалось одновременно:
– Быть не может!
– Истинно так! Стоит в сенях.
– Давай его сюда! – вскричал король, хлопнув в ладоши. – Пусть снимет с души тяжесть!
Тизенгауз скрылся за дверью, и через минуту вместо него на пороге показалась незнакомая высокая фигура.
– Подойди, любезный сударь! – восклицал король. – Ближе! Ближе! Мы рады тебя видеть!
Рыцарь подошел к самому столу; наружность его была такова, что король, канцлер и староста ломжинский попятились в изумлении. Перед ними стояло страшное существо, более похожее на призрак, нежели на человека: изодранные в клочья лохмотья едва прикрывали его истощенное тело, посинелое лицо измазано было в крови и грязи, глаза горели лихорадочным блеском, черная всклокоченная борода закрывала грудь; трупный запах распространялся вокруг него, а ноги так дрожали, что он принужден был опереться о стол.
Король и оба вельможи смотрели на него широко раскрытыми глазами. В эту минуту дверь отворилась и гурьбою вошли сановники, военные и гражданские: генералы Убальд и Арцишевский, подканцлер литовский Сапега, староста жечицкий, каштелян сандомирский. Все, остановясь за спиной короля, уставились на пришельца, король же спросил:
– Кто ты?
Несчастный раскрыл было рот, попытался ответить, но судорога свела ему челюсть, подбородок задрожал, и он сумел прошептать только:
– Из… Збаража!
– Дайте ему вина! – раздался чей-то голос.
В мгновение ока подан был полный кубок – незнакомец с усилием его опорожнил. Меж тем канцлер сбросил с себя плащ, подбитый мехом, и накинул ему на плечи.
– Можешь теперь говорить? – спросил король спустя некоторое время.
– Могу, – немного увереннее ответил рыцарь.
– Кто ты?
– Ян Скшетуский… гусарский поручик…
– В чьей службе?
– Русского воеводы.
Шепот пробежал по зале.
– Что у вас? Что слышно? – с лихорадочной торопливостью вопрошал король.
– Беда… голод… сплошь могилы…
Король закрыл глаза рукою.
– Господи Исусе! Господи Исусе! – тихо повторял он.
Потом продолжил расспросы:
– Долго еще сможете продержаться?
– Пороха нет. Враг у самых валов…
– Много его?
– Хмельницкий… Хан со всеми ордами.
– И хан там?
– Да…
Наступило глухое молчание. Присутствующие лишь переглядывались, растерянность рисовалась на всех лицах.
– Как же вы выстояли? – спросил канцлер, не скрывая недоверия.
Услышав эти слова, Скшетуский вскинул голову, словно новые обретя силы, горделивое выражение сверкнуло на его лице, и он ответил с неожиданной силой в голосе:
– Двадцать отбитых штурмов, шестнадцать выигранных сражений в поле, семьдесят пять вылазок…
И снова настало молчание.
