– Всемилостивейший государь, – сказал ксендз, – что мы хотели узнать от этого рыцаря, то узнали. Надобно ему дать покой – он едва на ногах держится. Позволь, я возьму его к себе на квартиру – там и переночует.
– Хорошо, отче, – ответил король, – справедливы твои слова. И пусть Тизенгауз с кем-нибудь его проводят, одному ему, боюсь, не дойти. Иди, иди, друг любезный, никто здесь более тебя не заслуживает отдыха. И помни, я твой должник. Скорей о себе, нежели о тебе позабуду!
Тизенгауз подхватил Скшетуского под руку, и они вышли. В сенях им встретился староста жечицкий, который поддержал пошатывающегося рыцаря с другой стороны; впереди шел ксендз, а перед ним слуга с фонарем. Но напрасно светил слуга: ночь была ясной, тихой и теплой. Большая луна, точно златой ковчег, плыла над Топоровом. С лагерного майдана доносился говор, скрип телег и голоса труб, играющих побудку. Вдалеке, перед костелом, облитым лунным светом, уже собирались солдаты – конные и пешие. В селе ржали лошади. К скрипу возов примешивалось звяканье цепей и глухое громыхание пушек – и гомон становился все громче.
– Уже выходят! – сказал ксендз.
– К Збаражу… на помощь… – прошептал Скшетуский.
И неизвестно, то ли от радости, то ли от тяжких трудов, а скорее ото всего вместе, ослаб совершенно, так что Тизенгауз и староста жечицкий почти тащили его на себе.
Между тем по дороге к дому ксендза они попали в толпу солдат, собирающихся перед костелом. Это были хоругви Сапеги и пехота Арцишевского. Еще не получившие приказа строиться, солдаты стояли в беспорядке, в иных местах сбиваясь в кучки, загораживая путь идущим.
– С дороги! С дороги! – восклицал ксендз.
– Это кому там уступать дорогу?
– Рыцарю из Збаража!
– Привет ему! Привет! – вскричало множество голосов.
Одни расступались немедля, другие, напротив, старались подойти поближе, желая поглядеть на героя. И смотрели с изумлением на изможденного оборванца, на страшное лицо, озаренное лунным светом, и, пораженные, шептали:
– Из Збаража, из Збаража…
С великим трудом довел ксендз Скшетуского до дома местного приходского священника. Там он приказал отмыть его от крови и грязи и уложить в хозяйскую постель, а сам поспешил к выступавшему в поход войску.
Скшетуский был в полубеспамятстве, но лихорадка не позволяла ему уснуть. Однако он не понимал уже, где находится и что с ним случилось. Слышал только говор, топот копыт, скрип возов, тяжелые шаги пехотинцев, крики солдат, голоса труб – все это сливалось в его ушах в неумолчный гул… «Войско идет», – пробормотал он про себя… Меж тем гул помалу стал отдаляться, ослабевать, затихать, рассеиваться, пока наконец тишина не объяла Топоров.
И чудилось Скшетускому, что он вместе со своим ложем летит в какую-то пропасть без дна…
Спал он несколько дней кряду, но и после пробуждения не оставляла его злая лихоманка – долго еще бредил Скшетуский, поминал Збараж, старосту красноставского, князя, беседовал с паном Михалом и Заглобой, кричал: «Не туда!» – Лонгинусу Подбипятке, лишь о княжне не вспомнил ни разу. Видно, строжайший тот запрет, который он однажды и навсегда наложил на всякое о ней воспоминание, не терял силы, даже когда болезнь его изнурила. Зато ему казалось, что он видит над собой щекастую физиономию Редзяна: будто воротилось то время, когда князь после староконстинтиновской битвы отправил его с хоругвями в Заслав громить разбойные шайки и Редзян нежданно явился в хату, где он остановился на ночлег. Видение это путало его мысли: ему мерещилось, что время остановило свой бег и ничего с той поры не переменилось. Он снова у Хомора и спит в хате, а пробудившись, поведет хоругви в Тарнополь… Разбитый под Староконстантиновом Кривонос бежал к Хмельницкому… Редзян приехал из Гущи и сидит у его постели… Скшетускому хочется заговорить, хочется приказать слуге седлать лошадей, но нет мочи… И снова мелькает мысль, что не у Хомора он, что после того был уже Бар взят, – но тут опять тело пронзает боль и бедная его голова окутывается мраком. Ничего уже не знает он, ничего не видит. Однако минуту спустя из хаоса и кромешной тьмы новое проступает видение: Збараж… осада… Значит, это не Хомор? А откуда же взялся Редзян? Сквозь прорезанные в ставнях сердечки в комнату пробивается пучок яркого света, и он отчетливо видит лицо слуги, исполненное сочувствия и заботы…
– Редзян! – вдруг восклицает Скшетуский.
– Ой, сударь вы мой! Наконец-то меня узнали! – кричит парень и припадает к ногам своего господина. – Я думал, никогда уже не проснетесь…
Настала тишина – только слуга тихо рыдал, обнимая хозяину ноги.
– Где я? – спрашивает Скшетуский.
– В Топорове… Ваша милость из Збаража к его величеству королю пришел… Слава богу! Слава богу!
– А где король?
– Повел войско на выручку князю-воеводе.
