Огнем и мечом полностью

– Хороша погодка, только темно! – буркнул он. – Луна зайдет, и тогда хоть в рожу бей…

Сказав это, пан Заглоба поспешно подошел к бочкам и напивавшимся молодцам.

– Пейте, хлопцы! – воскликнул он. – Гуляй дальше, пей не жалей. Лей-наливай! Зубы не сведет, не бойтесь. Кто за здоровье атамана не напьется, тот болван. Давай по бочкам! Давай по дочкам! Ух-ха!

– Ух-ха! – радостно завопили казаки.

Заглоба огляделся.

– Ах вы разэтакие, стервецы, прохвосты, негодники! – закричал он вдруг. – Сами как лошади пьете, а караульным ничего? Ну-ка, сменить их, да поживее.

Приказ был незамедлительно исполнен, и в одно мгновение человек пятнадцать молодцев кинулись сменять часовых, до сих пор в гулянке участия не принимавших. Те мигом прибежали, и рвение их было вполне понятно.

– Давай! Давай! – кричал Заглоба, указуя на полные бочки.

– Дякуєм, пане! – ответили прибежавшие, погружая жестянки.

– Через час чтобы опять сменили.

– Слушаюсь! – ответил есаул.

Казаки считали вполне естественным, что в отсутствие Богуна команду принял пан Заглоба. Так случалось уже не однажды, и молодцы бывали этому рады, потому что шляхтич всегда им все позволял.

Стража пила вместе с прочими, а пан Заглоба вступил в разговор с местными.

– Мужик, – вопрошал он старого пiдсусiдка, – а далеко ли отсюда до Лубен?

– Ой, далеко, пане! – ответил мужик.

– К рассвету можно добраться?

– Ой, не можно, пане!

– А к обеду?

– К обеду оно можно.

– А в которую сторону ехать?

– Прямо до большой дороги.

– Значит, есть и большая дорога?

– Князь Ярема велел, чтоб была, она и есть.

Пан Заглоба намеренно разговаривал во весь голос, чтобы в окружающем гаме как можно больше народу могли его услышать.

– Дайте же и этим горелки, – велел он молодцам, указывая на мужиков, – однако сперва дайте меду мне, а то холодно.

Один из казаков зачерпнул мед гарнцевой жестянкой и на шапке поднес ее пану Заглобе.

Шляхтич осторожно, чтобы не расплескать, взял кружку обеими руками, поднял к усам и, откинув голову, стал пить медленно, но без передыху.

Он пил и пил, так что молодцы начали даже удивляться.

– Бачив ти? – шептали они друг другу. – Трясця його побей!

Голова пана Заглобы медленно откидывалась назад, наконец откинулась вовсе, он оторвал от побагровевшего лица кружку, выпятил губу, поднял брови и сказал, словно обращаясь к самому себе:

– Во! Весьма недурен – выдержанный. Сразу видно, что недурен. Жаль такой мед на ваши хамские глотки тратить. Довольно для вас и барды было бы. Крепкий мед, крепкий! Чувствительно мне полегчало, и даже утешился я, прямо скажем.

И в самом деле, пану Заглобе полегчало, голова сделалась ясной, дух приободрился, и видно было, что кровь его, приправленная медом, сотворила отборный состав, о котором он говорил и от которого всему телу сообщается мужество и отвага.

Он махнул казакам, чтобы продолжали, и, поворотившись, неспешно обошел все подворье, внимательно оглядел все углы, перешел по мосту ров и прошелся вдоль частокола, проверяя, хорошо ли караульные сторожат усадьбу.

Первый караульщик спал; второй, третий и четвертый тоже.

Они и без того устали с дороги, так что, заступив во хмелю на пост, сразу же позасыпали.

– Можно бы даже кого из них выкрасть, чтобы человека для услужения иметь, – буркнул пан Заглоба.

Сказав это, он вернулся на подворье, снова вошел в зловещие сени, заглянул к Богуну и, удостоверившись, что атаман не подает никаких признаков жизни, подошел к дверям Елены, отворил их тихонько и вошел в комнату, из которой слышна была словно бы тихая молитва.

Это была комната князя Василя; Елена, однако, была с ним, потому что возле князя чувствовала себя в большей безопасности. Слепой стоял на коленях перед освещенным лампадкой образом Святой Пречистой, Елена – рядом; оба вслух молились. Заметив Заглобу, она обратила к нему испуганные очи. Заглоба приложил палец к губам.

– Барышня-панна! – сказал он. – Я друг Скшетуского.

– Спаси! – прошептала Елена.

– Затем сюда и пришел. Положись на меня.

– Что я должна делать?

– Надо бежать, пока этот дьявол в беспамятстве.

– Что я должна делать?

– Оденься в мужское платье и выйди, когда постучусь.

Елена заколебалась. Сомнение мелькнуло в ее взоре.

– Могу ли я довериться вашей милости?

– А что тебе остается?

– Верно. Это верно. Но поклянись же, что не обманешь.

– Умом ты, барышня-панна, повредилась! Однако если желаешь, поклянусь. Вот те Господь и святой крест! Здесь – погибель, спасение же в бегстве.

– Это правда, это правда.

– Переоденься побыстрей в мужское платье и жди.

– А Василь?

– Какой Василь?

– Брат мой безумный, – сказала Елена.

– Тебе гибель грозит, не ему, – ответил Заглоба. – Ежели он безумный, так он для казаков святой. Мне показалось, они его пророком считают.

– Верно. И перед Богуном на нем вины нету.

– Придется его оставить, иначе мы погибли, а пан Скшетуский вместе с нами. Поторопись, барышня-панна.

С этими словами пан Заглоба вышел и направился прямо к Богуну.

Атаман был бледен и слаб, глаза его, однако, были открыты.

– Лучше тебе? – спросил Заглоба.

Богун хотел что-то сказать, но не смог.

– Говорить не можешь?