Лембит посмотрел на Калью, тот задумался, однако заметно повеселел, когда понял, что ночью драться с рыцарями не нужно, их возьмут на себя русские. Да оно и понятно — латгальцы совсем не тот противник, чтобы эсты их боялись, тут как раз наоборот. К тому же все эсты знают про огненный шар, и не испугаются, зрелище им сил добавит. А противнику про то неведомо, и определенное смятение зрелище в их рядах вызовет.
— Арбалетчики опомнятся, но дабы у нас больших потерь не было, то мужикам в лес отойти, если в стан не ворвутся. А дороги санями и боронами перегородить, чтобы крестоносцам пути назад не было. Их тут всех перебить нужно, чтобы весть об этой победе до всех уголков земель эстов и ливов дошла. Этой ночью мы сражаться будем, и победим обязательно — я это знаю также хорошо, как кому жить и умереть придется. Но зачем о том людям заранее знать — они от этого плохо сражаться станут. Вот только ливам твоим, воинам опытным, другая задача будет, наиважнейшая…
— Какая,
Шипов посмотрел на обрадованного воеводу — тому было теперь не страшно умереть, если победа этой ночью будет одержана. И вот эта его уверенность должны все мужики ощутить, чтобы прежнего страха перед крестоносцами ополченцы уже не испытывали…
— Если будет измена, чему я не верю, то поляжем с честью. Однако если «князь» Лайне-Лембиту со своей дружиной от леса по орденским «братьям» ударит, то победу над ворогом добудем, сдавим его двумя руками и «удушим». Да и «греческий огонь», пусть и малый, в смятение крестоносцев приведет, а наших воев приободрит. Сдавить их надобно, и удавить!
Воевода Всеслав Твердятович оскалился, встряхнул бородой и показал, как двумя своими лапами сдавит противника за горло и задушит. И в это Кукше поверилось, здоров был боярин, как матерый вепрь, и силушкой богатырской не обижен. И сейчас, стоя в привратной башне, воевода в бойницу внимательно рассматривал вражеский стан, что полукругом опоясывал городище. Слева, у самого берега озера, стояли талабы и немного кнехтов. С правой стороны, у леса, та же картина — союзники орденские, с полусотню, да «служителей» с десяток, те верховодили и им латгальцы подчинялись. Под самыми стенами городища за щитами скрывались арбалетчики, вот эти вреда причиняли уйму, стреляя в любого, кто осмеливался на них взглянуть. Даже сюда в бойницу два болта попало, только Всеслав Твердятович сторожился, у самой бревенчатой стенки стоял, а то бы зацепило.
В центре, под рыцарским стягом, как раз напротив выходящей из леса дороги, был стан самих «братьев», в походах они обычно держались обособлено от союзников, как бы подчеркивая свое право всеми командовать. Рыцари с оруженосцами, и кнехты — арбалетчики, копейщики и мечники. Вот эти сражаться будут до последнего, как голодные псы дерутся за кость, и пощады не станут просить, как и давать ее никому не будут, даже псковичам, что кресты на шеях носят. Потому что русичи в их глазах схизматики и еретики, что хуже язычников и басурман, и в том куда дальше будет направлен крестовый поход, никто не сомневался. К «воинам Христовым» постоянно прибывали в Ригу пилигримы, желающие надеть белые плащи, или послужить епископу со своими родовыми гербами, намалеванными на щитах. И кнехтов хватало в рядах, ведь любой из крещеных язычников почитал за великую честь примкнуть к ордену, что его сразу возвышало в глазах бывших соплеменников. Строгий устав делал из всего этого разно-племенного воинства страшного врага — воевода за последние десять лет уже четыре раза сходился в ратях с «меченосцами», и вот уже пятая встреча…
— Ничего, подождем. Седлать коней начнем, как луна вон за тот дом зайдет, где талабы постоем стоят. Там и сено, и оно должно загореться, как только мы на вылазку пойдем, и сечу устроим. Тогда в суматохе кто-то головню из костра и кинет, это будет легко проделать. Лишь бы рыцари не увидели наших приготовлений, а то заподозрят, и встретят конно, людно и оружно. Тогда врасплох не застигнем, и потери понесем изрядные.