И всё же я посмотрела вперёд, в заснеженную даль, и увидела возвышающийся холм. А за ним — огонь горящих небес. Огонь северных земель. Я повернула обратно и бодро зашагала, в глубине души посмеиваясь над всей нелепостью ситуации.
— Ну вот, напророчила, — бормотала я, — Теперь я и впрямь Алиса.
— Тогда я — Белая Королева, — услышала я.
Она шла мне навстречу, подол её юбки плавно колыхался в такт её шагам. В белоснежных волосах запутались перья чайки, на лицо падала тень от широкополой шляпы, украшенной цветком. И на фоне всей этой белизны ярко горели черные глаза, пронзительно глядящие на меня. Горделивая поступь, тонкие силуэт, похожий на длинноногую цаплю — то и впрямь была Королева. Не нужно быть Иным, чтобы понять это.
— Обычно я выбираю. Но на этот раз ты сама пришла ко мне, — сказала она мелодичным голосом, приближаясь ко мне, — Ты можешь выжечь пустыню своим пламенем, но вместо этого ты ограничиваешься лишь собой.
Когда мы поравнялись, я с удивлением заметила, что она ниже меня на целую голову. Однако при этом мне казалось, что она возвышается надо мной, глядя сверху вниз.
— Говорят, ты предсказываешь будущее и раскрываешь прошлое. Так вот, я выбираю второе, — буркнула я.
Она достала две свечи и зажгла их.
— Задуешь правую — и я проведу тебя по тропам твоего выбора. Задуешь левую — и я достану всё, что притаилось на дне твоего запретного ящика, — сказала Королева, держа горящие свечи в руках.
Не раздумывая, я задула левую.
— А вот и ещё одна тропа твоего выбора, — сказала Королева, — Жребий брошен. Я выверну тебя наизнанку, сколько бы ты не кричала.
Я отразилась в её черных глазах — сгорбленная, скрюченная, с большой приплюснутой головой и веснушками, похожими на пятна грязи.
— Первая сказка называется «Гном и великаны».
Я стояла одна, окруженная людьми, которые в два раза выше меня. Они толкались, пихались, кричали, куда-то бежали, задевали меня, сбивая с ног. Никем не замечаемая, я поднималась, чтобы снова быть припечатанной в пол. И меня заметят только тогда, когда я вновь озойду пеной, крича и плюясь. Но даже тогда меня просто посадят в клетку, как надоедливую птицу. А я и была ею: чайкой, буревестником, всеми ненавидимой, приносящей на своих крыльях печаль. В гонца, приносящего плохие вести, кидают грязь, его поносят и гонят отовсюду. Ведь буревестник — воплощение беды.
И среди серых-серых великанов затесался другой гном на ходулях. И он, и я встретились взглядами лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы увидеть друг в друге родственную душу. Гном на ходулях подбежал ко мне, но его не сбивали с ног — этим мы отличались. Быть может, в тот момент пропасть между нами была только трещиной, медленно, но верно разрастающейся.
— Вторая сказка называется «превращения».
Она перелезала через высокий забор. Пока что на нём не было колючей проволоки, но кто знает? Была ночь, такая, какой она бывает только летом: сиреневые сумерки, запах цветов и прохладный спокойный воздух, наполненный стрекотанием цикад. Близилось наше время. Время метаморфоз и полётов.
— Надо вообразить крылья, — сказала она.
Тогда у неё не было этого страшного имени. Она не была Отступницей, но я никак не могла вспомнить, как её по-настоящему звали. И не надо было — зачем?
Мы взялись за руки и пошли по проселочной дороге в сторону оврага.
— Если бы они были у тебя — какими бы они были? — спросила я.
— Прозрачными, — сказала она с закрытыми глазами, — Переливающимися радугой. Как у стрекозы.
— А они у неё переливаются? — изумилась я.
— Иногда, — буркнула она, — Не отвлекайся. Думай.
— А у меня бы они были белоперыми, — сказала я, — С черными кончиками. Большими-большими, чтобы я могла лететь высоко и перелетела океан. Как некоторые птицы путешествуют с одного полюса на другой.
А на мгновение мы их почувствовали. Тяжесть за нашими спинами и ощущения всемогущества. А на часах было 5:30.
— Третья сказка называется «тысяча и одна ночь Луизы»
Телевизор работал в гостинной, я сидела на диване. Сам по себе сериал не был интересен, но вот с девочками — очень даже. Было слышно, как работает фен у Клариссы и жарятся макароны у Луизы. А вот у меня всегда было тихо.
После титров Луиза рассказывала о своей жизни. Она часами могла жаловаться на домашний арест, восхищаться новой коллекцией одежды от нашего любимого дизайнера, смеяться над случаем в классе и злиться на футболистов, опять учинившим нам пакость. Рассказывай это кто-нибудь другой — и мы бы померли от скуки. А из уст Луизы это было интересно. Чем-то в эти моменты она напоминала Элли.
— Четвёртая сказка называется «первый полёт».
Да, я действительно в ней видела родственную душу. Мы обе были чайками, но я не знала, что она — поморник.
Всё решил май. Всё решила нагретая солнцем крыша и раскалённое железо. То было после полудня, в жару, когда воздух замер, и всё вокруг замерло, утомленное зноем и городской пылью. Только цикады надрывались, заглушая шум далекой газонокосилки.
— Сейчас не 5:30, но я чувствую, — сказала я, подходя к краю крыши и раскидывая руки, — Посмотри, мои руки не обрастают перьями?
