Безобразная улыбка исказило её лицо. Очки упали на землю, разбившись. Сверкали на солнце, как бриллианты. Глаза налились кровью.
Медленно, шаг за шагом она подходила ко мне, Медленно, шаг за шагом увеличивалась пропасть между нами. А я не замечала — я была дурой. Глупой чайкой, смотрящей в небеса, а не вниз. Рука Клариссы протягивается, я оборачиваюсь. Её ухмылка на каменном лице — последнее, что я вижу. Она ощущает тепло моего живота и становится Отступницей. Это всё изменило, это её перекроило — а может быть, она всегда была раскроенной?
— Пятая сказка называется «бескрылая чайка».
Голову кутают бинты, на кровать падает мягкий дневной свет. У чайки оборвали крылья, чайка сломлена и не может читать и писать. Впоследствии чайке пришьют крылья, но они не заменят настоящие — это крылья дворового голубя, неуместные, неприжившиеся, чужие.
От меня все отвернулись — не могли видеть эти уродливые шрамы и тремор в конечностях, не могли слышать мой сдавленный хрип по ночам, не смогли вернуть мне утерянный оптимизм и крупицы воспоминаний. Сломленная, разбитая, искорёженная чайка.
— А теперь, когда ты услышала пять сказок, разгадай две загадки.
— Ты совсем решила меня добить? — прохрипела я.
Она жадно впилась меня своими чёрными глазами. И в ту минуту я ощутила, насколько она страшна. Эти глаза видели сгорающих родителей. Эти глаза видели разбитые сердца.
— Загадка первая, — пропела она, — Пять сказок, пять утра, пять лет. Почему?
По моим щекам не катились слёзы. Своё я уже выплакала. Все эмоции смешались в невообразимую кашу.
— Загадка вторая, — продолжила она, — Зачем поморнику нужны крылья буревестника?
Она помахала мне рукой перед тем, как покинуть меня и выкинуть из пустыни.
Я очнулась лежащей в своей постели. На тумбочке стояла ваза с цветами. Ветер из открытой форточке поднимал шторы. Возле сидел Лицедей.
— Очнулась? — обеспокоенно спросил он, — Что с тобой случилось?
— Не тот вопрос, — процедила я.
— Что-то нужно? — понимающе улыбнулся Лицедей.
— Да. Приведи мне Отступницу.
====== Бежевый винтаж ======
Она стояла передо мной, вытянутая, изогнутая, похожая на гусеницу. Только кальяна не хватало и верхушки гриба. Если приглядеться, на ней можно было заметить трещины. Она рассыпалась подобно разбитому зеркалу.
— Что тебе это дало? — просипела я.
Она непонятливо вскинула брови. Лицедей сопел позади меня. Остался, почуяв опасность. О да, оборотни чуят такое. Только вот вопрос состоял в том, от кого она исходила.
— Крылья, — раздраженно откинулась я на подушку, — Зачем было обрывать их?
— Ты хотела летать, — прошелестела Отступница, — Вот я и помогла тебе. Подтолкнула.
— И что тебе это дало? — повторила я, — Я же вижу, что ни мне, ни тебе это не помогло. Ты же понимаешь, что как бы крепко ты не пришила к себе чужие крылья, летать на них ты не сможешь?
— Это можно, — прошипела Отступница, — После метаморфоз. Я окружу себя скорлупой.
— И станешь птенцом, — – угрюмо сказала я, — Без мамы, братьев и гнезда. И сколько ты будешь расти — неизвестно.
Её лицо вновь исказила та самая ухмылка.
— Тьма — катализатор, — сказала она, — А здесь два источника тьмы. Если муза спасет Ворона, то в качестве запасной остаётся Ворожея.
— Ах ты гадина! — вскричала я и набросилась на неё.
Обе покатились по полу. Мои пальцы сжимали её горло, я смотрела в её глаза, но вместо страха видела в них торжество. Вот что чувствовал Гарри той ночью? Вот что чувствовал Ворон?
Лицедей, что-то крича, вцепился в меня и оттащил от неё. Отступница хохотала, всё больше покрываясь трещинами.
— Разве оно того стоит? — верещала я, удерживаемая Лицедеем, — Во что бы ты ни ввязалась, разве оно того стоит?! Где гарантия, что тебя не засосёт с головой?!
Лицедей треснул меня по голове.
— Дура! Хочешь, чтобы на твои вопли все Халаты сбежались?! — прикрикнул он.
Я замолчала. Отступница беззвучно хохотала.
— Я вижу длинные-длинные сны, — шептала она, — Они думают, что я попалась в их сети. Но на самом деле я их использую. Когда они расколят меня, я отброшу их за ненадобностью. Симбиоз!!!
— Кто — они? — пискнула я.
— Пауки, — сказада Отступница.
Лицедей меня ещё крепче сжал.
— Уведи меня отсюда, — взмолилась я.
Он обнял меня за плечи и мы вышли из палаты, оставив Отступницу исступлённо хохотать.
Коридор был малолюдным. Все, кто мог, уже давно попрятались по палатам — маленькие, закрытые миры. Парень с зелёными волосами валялся на скамейке, громко сопя. Я знала, что он не спал. И знала, что он не хотел идти в палату, потому что там острее ощущал своё одиночество.
— Когда я только пришла, то стены были исписаны, — сказала я, — Рисунки накладывались друг на друга, но не пытались перекричать. Здесь чувствовалась гармония.
— Гармония в хаосе? — понимающе спросил Лицедей.
— Именно, — кивнула я, — А сейчас половину закрасили. Спасибо, что не всё. Смирились с тем, что это особое место, где время остановилось, и престижным ему не стать.
— Интересно, как здесь было в прошлом веке? — спросил Лицедей, — Мой отец здесь лежал. Говорил, что здесь особая атмосфера.
