«Он первый увидел меня насквозь, – сказала она себе, не сводя глаз с молодого гвардейца и силясь вспомнить его непринужденный смех, его улыбку. – Но не последний. И с другими будет хуже».
– Я не пророчица, – упрямо повторила Адер, встретив горящий взгляд сидевшей через стол Ниры. – Не пророчица, кто бы что ни говорил.
– И что из этого? – буркнула старуха.
– Я не стану укрываться плащом лжи, называя ее славой.
– О добрый Шаэль, никак ты, деточка, вообразила, будто можно править империей без лжи? Думаешь, твой отец не лгал? Или дед? Да все ваши златоглазые прапраоснователи Аннура. Ложь – ваше ремесло. Пекарю не обойтись без муки, рыбаку – без сети, а вождю – без лжи.
Адер, скрипнув зубами, отвернулась. Они сидели за большими стеклянными дверями старого дворца, превращенного Лехавом в штаб. На юг, сколько видел глаз, протянулось озеро – серые волны походили на выщербленную сланцевую черепицу. Там, за волнами, невидимый с этого берега, лежал Сиа, родной брат Олона, только богаче и нарядней. За Сиа начинались виноградники центральной Эридрои, потом нефритовые холмы – десять тысяч искрящихся росой террас зеленее изумруда, если верить живописцам. В Рассветном дворце Адер любовалась яркими свитками на стенах, но сама дальше Олона не выезжала, и ей вдруг отчаянно захотелось уплыть на юг, выбраться украдкой из города и попросту исчезнуть.
Конечно, ребяческие мечты, она совсем не за этим сюда явилась, но при всех успехах то, зачем она явилась, с каждым днем давалось все тяжелее. Послушать Ниру, ей следовало радоваться, что верующие прозвали ее второй пророчицей Интарры, что случившееся у Колодца провозгласили чудом. Она в одночасье приобрела верность самых ревностных служителей богини, а титулы носить ей не впервой.
Принцесса. Малкениан. Министр финансов. Она привыкла к громким именованиям, и все равно новый почетный титул – пророчицы – тяготил ее, как сшитый не по росту плащ. Адер так и не решила для себя, что произошло у Колодца, почему она невредимой вышла из-под молнии. Хотелось верить, что Интарра ответила на ее мольбу, – особенно хотелось, когда, как бывало несколько раз на дню, ее сознание омывали бескрайний ослепительный свет, покой и сила, пылающие таким жаром, что, подобно бальзаму, унимали боль. В город она пришла безбожницей, а уйдет с разгорающейся в душе верой – ну что ж. Это еще не делает ее пророчицей.
– Тебе даже лгать не придется, – говорила Нира, тыча в стол костлявым пальцем. – Люди судачат, а ты знай кивай тупой башкой да улыбайся.
Адер вздохнула сквозь зубы. Старуха была права. Слухи о чудесном спасении Адер все ширились: малкенианская принцесса, оставившая дворец и трон, чтобы со святыми пилигримами поклониться Колодцу, дважды отмеченная Интаррой – не только сияющими глазами, но и в подтверждение божественности священной сетью горящих шрамов на коже. Конечно, в «житии святой Адер» хватало полной чуши. Рассказывали, будто она сама шагнула в Колодец, а после возродилась в огненном столпе. Однако ей в неравной борьбе с ил Торньей не приходилось отказываться от малейшего преимущества.
– Послушай ты, дурында упрямая, – развела руками Нира. – Люди не захотят идти за обычными людьми, им подавай спасителей!
– А если я не желаю быть спасительницей?
– Тогда ты еще глупей, чем я думала. Ну просто тупее не бывает, так тебя и так! – Она досадливо мотнула головой. – Давай разъясню на пальцах: рыбак рассказывает свои байки – где рыбачил, пришел невод с рыбой или без. Портной сочиняет свое. Свои байки есть даже у шлюх, сколько бы вислых сучков с этим ни боролись. А короли? Императоры… – Нира покачала головой. – Ты хоть язык сотри речами с высоты трона, но твою сказку сочиняют они!
Старуха ткнула клюкой в стену, за которой маршировали на плацу Сыны Пламени, за которой лежал Олон, лежала империя.
– И попомни мое слово, девочка: есть только два рода сказок. Либо ты их спасительница, либо погибель. Либо ответ на их молитвы, либо Кентово чудище. Так что ежели люди толкуют, что ты «благословение», «богиня», «пророчица», так ты сияй побожественней, кивай и, чтоб тебя, улыбайся! Сама звала меня в советницы – вот я и советую: принимай поклонение и радуйся.
Адер, оторопев, выслушала ее тираду.
– Хорошо, – заговорила она, – но ведь они верят сказкам о пророчице, пока меня не видят. Тех, кто со мной знаком, не провести.
Перед глазами у нее снова встал Бирч: вот он качает головой и отворачивается от нее – первый, кто не пожелал признать ее божественности.
– И те, кто меня лучше узнает, все поймут.
Нира кивнула так, будто Адер подтвердила ее мысль:
– Вот и не позволяй никому себя лучше узнать.
Адер устало покачала головой, всматриваясь в волны. В Сиа лучшая в мире лоза, красные и белые вина. Уйти бы на юг, поселиться в крошечном белом домике над озером, печь хлеб, ловить рыбу… И тогда ил Торнья победит. Уничтожит ее империю, как погубил отца. Она оторвала взгляд от озера и обернулась к Нире:
– Пусть так. Пророчица. Лишь бы мне самой не пришлось рассказывать эту байку. И на этом все.
– Все? – подняла бровь Нира. – Все?!
