Ему тогда было всего десять лет, но он запомнил, как Чалмер Олеки, стоя у него за плечом, велел положить нож, взять большой горшок для крови и подставить под струю. «Кровь и мясо, – поучал Олеки. – Немного крови. Немного шерсти. А души нет». Он негромко засмеялся своим словам – тихий смешок, как будто ручей булькнул на гладком камне. Олеки научил Кадена потрошить скотину – показывал орган за органом. «Сердце. Мозг. Требуха. Ничего больше в ней нет. И в тебе нет».
Как и в том человеке, которого готовился убить Каден.
Все вышло на удивление просто. Он стоял в темноте за дверью напротив своей камеры, держал нож наготове и ждал, отсчитывая последние удары сердца, когда появится стражник с подносом в одной руке и штормовым фонарем в другой. Услышав, как открывается дверь в конце коридора, Каден прикрыл веками горящие радужки глаз и дождался, пока не замолкнут шаги. Когда же открыл глаза, стражник ставил фонарь на пол, повернувшись к нему спиной.
Так легко. Резануть по горлу, и дело сделано – жестокое, но простое дело. Но Каден застыл в темноте, отсчитывая дыхание стражника, прикидывая расстояние от своего ножа до его шеи, – самые простые движения вдруг показались неправдоподобными, невозможными. Как преодолеть коридор? Как занести нож? Двигаться медленно, не вызывая подозрений, или броситься разом, убить мгновенным ударом?
Нет, напомнил он себе, это не убийство. «Убийство» – слишком широкое понятие, нагруженное оценками и эмоциями. Зарезать. Простое действие, не более того.
«Я убивал коз, – внушал себе Каден. – И думаю, убил лича там, на седловине».
И все же, одно дело – выпустить в Балендина арбалетный болт из неподвижной глубины ваниате: легчайшее движение пальца, дрожь спущенной тетивы, короткий свист – и человека нет, исчез за краем обрыва. Он тогда не чувствовал себя убийцей. И вообще ничего не чувствовал. Перерезать горло стражнику будет труднее и грязнее.
Он представил себе кожу под нижней челюстью: вот нож, вот горло.
В конце концов все оказалось просто: три шага через коридор и одно движение руки. Лезвие вошло сразу, наткнулось на хрящ трахеи и тут же проникло дальше, в скользкую, горячую, влажную плоть. Стражник сумел сделать пол-оборота, протянул руку, будто хотел дружески хлопнуть его по плечу. А потом жизнь ушла из тела, голова на подрезанной шее свесилась вперед. Кровь обрызгала Кадену лицо и грудь, рукоять заскользила в мокрой ладони – сердце мертвеца упрямо выбрасывало кровь на тюленью шкуру плаща. Красные лужицы усеяли пол. Потом тело обмякло и упало.
Каден еще мгновение не двигался. Стоял, сжав окровавленный нож в обвисшей руке, в промокшей от крови вонючей одежде. Какое-то чувство мягкой лапкой коснулось края сознания – бесшумно, как мышь, – и ускользнуло при попытке посмотреть на него в упор. Вина? Каден взглянул на труп перед собой, груду мяса и костей – только что бывшую человеком, – и закрыл глаза, загоняя вглубь ускользающее чувство. Раскаяние? Сомнение? Что бы то ни было, оно еще раз хищно куснуло его и юркнуло в темноту.
Нападая, он сбился со счета пульса, но теперь это ничего не значило. План Киля не требовал выхода в верхние коридоры, не зависел от распорядка ишшин.
Каден поднял штормовой фонарь, открыл шторки, дал глазам время привыкнуть к свету и принялся ворошить одежду мертвеца. Он успел испугаться, что выбрал не того, что у стражника нет при себе ключей, но, оттянув пропитанный кровью ворот, нашел подвешенную на цепочке связку.
Киля он освободил легко: просто сдвинул тяжелый стальной засов, вставил ключ в скважину, потянул на себя дверь. Только поморщился от негодующего визга петель, и сердце на миг забилось сильней, но тут же успокоилось.
– Стражник мертв? – спросил, выступая из тени, Киль.
Каден кивнул.
– Тогда никто не услышит. – Он заглянул Кадену за спину, словно ожидал там кого-то увидеть. – Где девушка?
– Сюда, – указал Каден.
Камеру Тристе он отыскал еще накануне. Тюремщики разместили трех пленников далеко друг от друга, чтобы те не могли переговариваться, так что Кадену пришлось чуть не тысячу ударов сердца потратить на поиски запертой двери со следами недавнего использования. Он подумывал сразу освободить Тристе, объяснить ей свой замысел, даже заручиться ее помощью в убийстве стражника. Искушение обзавестись спутницей, сообщницей было велико, но в последнюю минуту он удержался. Неизвестно, когда Матол со своими ишшин явятся, чтобы уволочь девушку наверх. Безопаснее оставить ее в темноте и неведении до побега. Сейчас, отпирая дверь, он гадал, не ошибся ли.
В скудном свете собственных радужек он видел только скорчившуюся у дальней стены тень. Тристе даже в тесной камере выглядела маленькой да еще забилась в угол, сжалась в комок боли и страха. От упавшего на нее луча света она вскрикнула, заслонила глаза и отвернулась к каменной стене, словно хотела в нее зарыться. Каден различил на ее руках порезы, ожоги, язвы.
«Вот за что я убил стражника, – напомнил он себе. – Вот почему пошел наперекор Тану».
