– Дети в квартале быстро учатся убивать, красть, подставлять зад насильникам и прятаться, – ровным тоном продолжал он. – Если хочешь выжить, учись всем четырем искусствам. И даже все четыре не помогут, если не соображаешь, когда что применить. Мой брат умел украсть и спрятаться, умел отдаться и умел сбежать, но где-то допустил ошибку. Я так и не узнал какую, но где-то он промахнулся: украл, когда надо было убить, или убил, когда следовало отдаться. Это к тому, что мы в квартале маловато видели справедливости вашего отца. Мне повезло. Я был сильнее и сметливее многих, но главное – был удачлив. Вступил в легион и решил, что наконец выкарабкался из дерьма. Кормежка три раза в день, дармовая одежда, красивое блестящее копье и дело, за которое стоит драться. Я бился этим копьем за это дело по всей Пояснице, я шесть лет убивал в джунглях дикарей – еще более нищих, чем наш квартал.
Лехав равнодушно пожал плечами, но слова опровергли жест.
– Я хорошо служил, продвигался вверх, получил под командование целый легион. – Он покачал головой. – Я без жалости убивал мужчин и женщин. Они там звери. Хуже зверей. Волк тебя убьет и сожрет мясо с костей, а дикари из джунглей? Те сдирают с человека кожу по полоске зараз, выдирают по одному зубы, пока ты захлебываешься собственной кровью. Их надо убивать. Я и убивал. А вот когда мы принялись жечь деревни, когда стали насаживать на копья детей… – Он замолчал, уставившись в пустоту.
– Тогда ты все бросил.
– Тогда я нашел дело почище, – закончил он, не сводя с нее взгляда.
Адер долго всматривалась в его лицо, силясь облечь в слова свои мысли.
– Свет Интарры ярок, – заговорила она наконец, – но живем мы здесь, на земле, в грязи.
– Это не значит, что не надо тянуться к ее пламени.
– Но в этом мире огонь не горит без дров. И всякое пламя оставляет золу, – сказала Адер тихо и покачала головой. – Я не богиня, но я принцесса Аннура, а Аннур существует. Он есть. У меня на руках кровь, но в отличие от богини, которой мы оба служим, я могу делать ими настоящее дело. Я могу держать меч или скипетр. Я могу помочь людям, настоящим людям, здесь и сейчас, но не справлюсь без Сынов.
Лехав долго смотрел на нее, потом обернулся к свече. Черта на ней уже заплыла воском, и холодный сквозняк колебал огонек.
– Хорошо, – наконец произнес он.
Адер протяжно судорожно вздохнула:
– Хорошо.
Он снова повернулся к ней:
– Я сумею спасти вас, но ваши люди, те эдолийцы… Они убили одиннадцать Сынов.
– Нет! – Краткий миг облегчения оборвался. – Они всего лишь пытались мне помочь. Выполняли свой долг, как и клялись.
Лехав угрюмо усмехнулся:
– Все мы в чем-то клялись. Они убили моих людей. Чтобы мои люди мне верили… чтобы мои люди верили нам, их должно сжечь.
В горле у Адер будто камень встал.
– Они хорошие люди, – выдавила она.
– Вы сами сказали, – помедлив, отозвался Лехав. – Огня без золы не бывает.
«Я знаю выход».
В долгом темном однообразии заключения Каден повторял в уме эти слова, вслушивался в них, как в прорезавшую тишину мелодичную ноту, вглядывался, как в проблеск света среди бесконечного мрака. Он снова и снова возвращался к сама-ан, к идеально запечатленной картине последних мгновений в камере Тристе, когда кшештрим, поймав его взгляд, одними губами выговорил эти три слова.
«Я знаю выход».
Слова обескураживали, ужасали скрывающейся в них надеждой, сводили с ума непонятностью. Когда ишшин, захлопнув за ним дверь, повернули ключ в замке, Каден выждал тысячу ударов сердца, прежде чем подняться и ощупью обследовать грубые каменные стены своей тюрьмы. Его горящие глаза дарили совсем мало света, позволяя, если не делать порывистых движений, не натыкаться на стены, и в этом свете он до последнего камешка изучил крохотную клетушку. Узнал он немного. Стены сырые. Деревянная дверь на ощупь кажется толстой. Маленькая, не больше ладони, дыра в углу ведет в неизмеримую темноту под полом.
Скудное утешение, но других камера не давала, и, когда затих гулкий стук сапог, Каден начал сознавать, как рисковал, встав на защиту Тристе. Как рисковал и как много проиграл. Паника на бархатных лапках бродила в сознании, и поначалу он едва сдерживался, чтобы всем телом не биться о дверь, не кричать в темную пустоту. Вместо этого он, как мог, определил середину комнаты, сел, скрестив ноги, на каменный пол и закрыл глаза. Темноту мира он заменил своей внутренней темнотой, пустоту камеры – великой пустотой. Когда он наконец вышел из ваниате, страх остался, но сделался маленьким и далеким, словно дымок костра в огромном молчаливом небе.
