Альберт наклонился к голому плечу Хейды на расстояние меньше ладони, удерживая её локоть одной рукой, а другой осторожно убрал рыжий локон, зацепившийся за его пуговицу, и положил его бережно на плечо. И это стало последней каплей.
Этот жест, полный заботы, слишком нежный и аккуратный, слишком интимный, слишком напоминающий тот, что она видела во сне… Он вывернул её душу наизнанку.
Такого с Иррис прежде не случалось. Раньше вихрь вращался только внутри неё, он был невидим и не ощутим в обычном мире, но сейчас произошло что-то странное.
Боль и ярость стали такими сильными, что растворились в этом вихре, напитав его словно ядом, и он вырвался наружу против её воли, не весь, только часть, пусть и совсем небольшая. Она отделилась тонкой струйкой, нитью, уходящей в небо, и скользнула на лужайку.
Порыв ветра сорвался и взвился небольшим смерчем. Скользнул к деревьям, закрутил их кроны, сдирая листья, вырывая с корнем кусты роз и втягивая их в себя вместе с землёй. Растерзал шпалеру с диким виноградом, сбросил вазоны цветов с противоположной галереи, а Иррис смотрела на него, не отрываясь, и будто вела его глазами. И под этим взглядом он заплясал, обезумев, рассыпался на отдельные языки и один из них дотянулся до Хейды, безжалостно швыряя ей в лицо землю и листья, срывая с неё шляпку вместе со шпильками и задирая зелёную юбку почти на голову. Он сдул мячи и лежащий поодаль зонтик, плетёные кресла и отшвырнул слугу, идущего с факелом, зажигать вечерний огонь. А потом обрушился на Альберта…
Хлопнули, отрываясь, ставни, где-то зазвенело разбитое стекло, Хейда завизжала, удерживая взбесившееся платье, и этот визг привёл Иррис в чувство.
Вихрь распался и исчез, как будто его и не было.
Иррис сделала шаг назад, пытаясь скрыться в тени, чтобы они её не увидели, но Альберт быстро обернулся, раздражённо стряхивая с волос листья и землю, и взгляды их пересеклись. Иррис развернулась и с силой распахнула двери обеденного зала.
— Добрый вечер, Себастьян, — она подошла и поцеловала его в щёку, чуть кивнула его сестре, — Таисса.
— Что там за шум?
— Ах это… Альберт с Хейдой играют в мяч, — Иррис вложила в голос всё безразличие на какое была способна.
Присела на предложенный стул, схватила бокал с вином и выпила его до дна.
Ужин прошёл в тягостных раздумьях.
Иррис пыталась поддерживать беседу, отвечала на какие-то вопросы, но внутри у неё не прекращал вращаться вихрь. Она пыталась утихомирить его силой воли, но помогало только вино, да и то отчасти. И когда она взялась за третий бокал, то поняла, что, кажется, уже пьяна, и такое с ней было впервые. Нет, так же плохо ей было на обеде после помолвки.
А мысли всё возвращались и возвращались к той картине на лужайке — рука Альберта заботливо укладывает локон на плече Хейды.
Она столько усилий приложила, чтобы не думать о нём. Она боролось с собой, как могла, и сегодня она почти сдалась. И что в итоге? За её спиной он, оказывается, делает то же самое, что проделывал с ней, только теперь со своей мачехой. Подонок! Он ничем не лучше своего отца!
Но нет, она не такая уж и слабая. Она сама разорвёт эту связь, раз он не хочет этого делать или не может, она найдёт способ и освободится от этого наваждения. Она сама будет решать, что ей делать.
К демонам всех их: Гасьярда, Таиссу, Милену… и Альберта! Его в первую очередь!
За свою слабость, за то, что стояла у него под дверью, собираясь войти, если он позовёт, за то, что видела тот сон, за то, что хотела его поцелуев и за то, что так в нём ошиблась…
— Что с тобой? — спросил Себастьян, провожая Иррис по галерее в её покои. — Весь вечер на тебе лица нет, что случилось?
Он остановился и преградил ей дорогу. Сумерки уже легли на сад, в тёмном небе зажглись звёзды, запели редкие цикады, и воздух стал тих и прохладен, как-то по-осеннему.
Вечер окутал их, а у Иррис сердце сжалось от того, что она собралась сделать, и, помедлив мгновенье, произнесла тихо:
— Прости меня.
— Простить? За что? — голос Себастьяна казался удивлённым и встревоженным одновременно.
Иррис набрала воздуха в грудь — выпитое вино и сумерки придали ей смелости, и глядя в пол, произнесла тихо:
