— Я не люблю тебя, Себастьян… Я хочу этого, но у меня не получается. У меня нет тех чувств, которые должны быть, и это… это мешает сделать всё, как надо. Гасьярд сказал, что из-за этого он не может завершить ритуал. Что наш брак в итоге не даст того, что от него ожидают, и в этом моя вина. Прости меня! Прости…
Она сплела пальцы и подняла взгляд на Себастьяна. Он молчал. Прислонился плечом к колонне и, не отрываясь, смотрел на Иррис. Пламя факела трепетало неподалёку, отбрасывая рваную тень на его лицо, но оно было бесстрастным.
Так они молчали некоторое время, он — глядя неотрывно, а она — стискивая пальцы, пока, наконец, он не отвёл взгляд куда-то в тёмную гущу сада и ответил так же тихо:
— Я знаю, что ты меня не любишь.
— Знаешь? — спросила она удивлённо. — Но… разве… это так очевидно?
Он усмехнулся и произнёс грустно:
— Не думал, что скажу тебе это вот так… вот здесь… и при таких обстоятельствах. Но раз так вышло… Я знаю… потому что люблю тебя, Иррис. Люблю. А когда любишь, то видишь иногда даже слишком много в том, кого любишь. Я вижу, что ты пытаешься изображать чувства и что мучаешься этим.
Эта строчка из дневника отца всплыла в голове сама собой, и у Иррис даже дыхание перехватило от этой безысходности.
— Прости меня! Прости! — произнесла она горячо.
— Я хоть немного нравлюсь тебе? — спросил он, снова вглядываясь в её лицо.
— Ты нравишься мне, Себастьян! И я тебя уважаю, мне с тобой хорошо, я… но… это не любовь! И это… я словно обманываю тебя, и я так не могу!
Она замолчала, понимая, что делает ему больно, понимая, что это всё полуправда, что главная причина не в том, что она не любит Себастьяна. Любовь не играла особой роли в её браке с Эрхардом, а причина в другом — в этой треклятой связи, в этой магии, в наваждении, в том, что её мысли заняты другим мужчиной. И в них нет места для Себастьяна. Но она не могла признаться ему в этом.
— Хочешь, мы отложим свадьбу? Мы не станем торопиться. Любовь может родиться со временем. Симпатия превратиться во что-то более сильное, — он осторожно коснулся её руки, — дай мне шанс, Иррис.
— Но… как же поединок? Тебе ведь нужна сила, — она не отдёрнула руку, его прикосновение было мягким, не настойчивым, — но… как сказала Таисса, от меня нет никакой пользы!
— Забудь об этом. Я жил без этого, проживу и ещё столько же. Я не хочу из-за этого тебя потерять. Ты, как глоток свежего воздуха в этом доме, и даже если я не стану верховным джартом я смогу быть просто счастливым рядом с тобой.
Лучше бы он ударил её. Лучше бы оскорбил или выгнал. Потому что это было бы не так больно.
Она посмотрела на Себастьяна и поняла вдруг, почему Регина когда-то выбрала её отца. Такая любовь притягивает, такая любовь кажется спасением, стеной, за которой можно спрятаться…
Только, увы, как оказалось, такой выбор никого не сделал счастливым. За этой стеной нельзя спрятаться от себя.
И ощущение того, что это злой рок, что всё повторяется, и у неё, как и у Регины, нет выбора, осознание этого легло на неё тяжёлым грузом.
— Дай мне время, — произнесла она, наконец, едва выдавив из себя эти слова, — мне нужно понять, чего я хочу.
— Я буду ждать сколько нужно, Иррис.
Она вошла в комнату, села на кровать и долго не могла прийти в себя.
Всё получилось ещё хуже, чем она могла предположить. Она обманула Себастьяна, обманула дважды. Она солгала и дала ему ложную надежду, она обидела его, пусть он даже пока и не осознаёт этого. Она сделала ему больно, а ведь она не хотела.
Она и правда уважает его. Вот за это. За эту тихую любовь, за его порядочность и его терпение, и за то, что он не настаивает и не требует от неё ничего, за то, что готов ждать. За всё. А она? Каждым своим поступком она делает всё только хуже, словно идёт по спирали в какую-то бездну, с каждым витком опускаясь всё глубже и глубже. Она не должна была ему лгать! Лучше бы она призналась во всём и раз и навсегда закончила эту пытку.
Но она не смогла.
Иррис бросилась к столу, схватила бумагу, перья и чернила.
Она писала долго и сосредоточенно и в итоге написала четыре письма: Анри, Айрену Айфуру, и своим тётям по линии матери.
