У Иррис дрожали руки, когда она делала надрез на его пальце, и свеча едва не выпала, закапав всё горячим воском, но боли не было, был только страх — а вдруг не получится? От этого страха всё внутри у неё сжалось в тугой клубок, и тонкое веретено вихря зародилось в сердце. И впервые она так обрадовалась ему, что от этой радости веретено взмыло вверх и внезапно раздалось вширь, захватив комнату, коридоры, галереи, патио, и, кажется, весь дворец.
— Что дальше? — прошептала она.
— Теперь просто возьми меня за руку, — тихо произнёс Альберт.
Иррис села рядом на кровать, коснулась его ладони, такой большой и горячей, доверяя ей свою руку, переплела пальцы и сжала их.
И ощутила почти удар.
Вся сила вихря обрушилась на ту стену, которую она так отчаянно воздвигала сегодня, сметая её, как пушинку, не оставив камня на камне. Небо взорвалось радугой, и огненная волна потекла от ладони Альберта по её руке вверх, куда-то к сердцу, разжигая внутри пламя, согревая и опьяняя. Она вдохнула судорожно, чувствуя, как тело наполняется волшебным теплом. И она пила его жадно, понимая, что ни за что больше не захочет от этого отказаться, и что это последний шаг, отделявший её от пропасти, в которую она боялась упасть. Закружилась голова, закипела кровь, и она полетела куда-то то ли в небо, то ли в бездну, а может, это было одно и то же…
Ей никогда ещё не было так хорошо, потому что сегодня, впервые за долгое время, всему этому не нужно было сопротивляться. И это было так неправильно и так правильно, что она совсем запуталась. Но бороться с собой сейчас у неё не было ни сил, ни желания, и думать о том, что же будет завтра, ей тоже не хотелось. Она, как путник в пустыне, умирающий от жажды и добравшийся, наконец, до источника, как потерпевший кораблекрушение, вступивший на твёрдую землю… Она могла бы сидеть так вечно…
Иррис слышала пение одинокой цикады за окном, и как Армана молится за дверью, как где-то у горы взрываются фейерверки, и продолжается праздник. Как выровнялось дыхание Цинты и он перестал хрипеть…
Она чувствовала, как течёт в ней Поток, как он уходит в горячую ладонь Альберта, и её рука тонет в ней, как кружится голова, и как безумно хочется прислониться лбом к его плечу, обнять другой рукой и отдать ему всю эту силу.
— Знаешь, поначалу ведь он бесил меня ужасно, — с усмешкой произнёс Альберт, глядя на Цинту, — а как я был зол, когда мне пришлось отдавать свой карточный долг, таская его за собой повсюду! Он ведь совсем не умеет врать, и нет ничего хуже за карточным столом, чем такой компаньон. Он всё время отговаривал меня от дуэлей и пытался помешать моим безумствам тысячей разных способов. Очень изощрённых, кстати! У него есть дурацкая черта — наставлять и распекать меня за… плохое поведение. А ещё он не умеет держать язык за зубами и… у него совесть размером с эддарскую бухту. Мне иногда кажется, что это Боги так пошутили, поместив мою совесть в его тело. Он мог довести меня до белого каленья своими таврачьими обычаями и чутьём. Сегодня он тоже говорил мне о плохом предчувствии, а я отмахнулся. Мне тысячу раз хотелось его убить собственными руками, но сейчас я очень жалею о том, что не послушал его чутьё, и о том, что он встал на пути у этого кинжала. Это всё из-за меня. Сам не понимаю, как так случилось, что этот таврачий сын оказался моим самым лучшим другом. У тебя бывает такое, что ты понимаешь что-то важное, лишь когда уже слишком поздно?
Он посмотрел на Иррис.
Лицо его было слишком близко, и она чувствовала его печаль, его боль, вину и раскаянье, как свои собственные, как будто они были у неё внутри. Она промолчала и лишь сильнее сжала его руку. Это коснулось её так глубоко и так сильно, заставив что-то родиться в душе в ответ — сочувствие, утешение, понимание — сгусток тепла, который она отдала ему. И хотя это тепло было у неё внутри, но Иррис видела, что Альберт их тоже почувствовал, сжал её руку, отвечая, и, поднеся к губам, нежно поцеловал.
Это было что-то новое, совсем другое, слишком глубокое, что-то большее, чем их прежняя связь. Какое-то прикосновение душ, понимание без слов…
Кажется, именно это они сегодня и сделали…
Цинта пошевелился и застонал, а Иррис увидела, как кинжал вышел из его груди наполовину. Витая ручка со сложным узором, очень тонкое узкое лезвие, как игла, по центру которого выгравирована надпись.
— Теперь я могу его вытащить, — тихо произнёс Альберт, — я отпущу твою руку, Иррис, но ты не отпускай меня. Положи свою руку на плечо и не отпускай, что бы ни произошло.
Она кивнула. Сердце билось, как сумасшедшее, от волнения, от силы, идущей через неё, от всего того, что сейчас происходило. Иррис встала и положила ладони Альберту на плечо, чувствуя, как затекла кисть от того, что он сжимал её слишком сильно.
